Григорий Быстрицкий – Бесячий остров (страница 8)

Штабс-капитан мгновенно уловил, что произвел на обрученную красавицу не самое благоприятное впечатление. Это многократно усилило его стремление во что бы то ни стало понравиться строптивой англичанке. Дело было не в желании близких отношений, массивная фигура помолвленного с ней авиамеханика Кириллова напрочь исключала даже малейшие помыслы о возможности адюльтера. Амбиции привыкшего к женскому обожанию Лемешева были сильно задеты.

Он был старше, считал себя многоопытным ловеласом, способным обратить на себя внимание любой неприступной особы. Ситуацию усугубляла изолированность местного авиационного общества от внешнего мира. Пилот Лемешев под разными предлогами старался проникнуть в лазарет, но шансов на признание никаких не имел. Похоже, он сам спровоцировал демонстративное равнодушие медсестры. Если бы он с самого начала вел себя просто дружески, без претензий на свою неотразимость, то и Элиза относилась бы к нему нормально и приветливо, равно как и к остальным.

Настойчивое желание завоевать особое отношение неприступной медсестры привело к единственному результату. Элиза соглашалась помочь авиатору развернуть самолет, причем не только из спортивного интереса или азарта, но и посмотреть на реакцию Алексея. Лемешев забирался на сидение, расправлял шарф и громко кричал: «Лиза, пожелайте мне счастливого полета». Она подходила, механики понимающе отступали, Кириллов вообще демонстративно отворачивался, мотор набирал обороты, девушка всем телом наваливалась на крыло, и легкий самолет волшебным образом разворачивался почти на месте.

Когда Лемешев пролетал низко над палатками, залихватски покачивая крыльями, и белый шарф надувался ветром, потом делал круг и сажал самолет, – он неизменно кричал:

– Лиза, милая, все равно вы расстанетесь с Кирилловым и будете моей женой!

Однажды она ответила:

– Господин штабс-капитан, Вы уже давно выкинули белый флаг! Сколько можно?

Русские и болгарские пилоты, все вокруг кроме Алексея разом отвернулись по своим делам, делая вид, что ничего не слышали.

Наконец, в лазарете появилась работа. В начале мая Игорь Лемешев неожиданно заболел ангиной. Да так серьезно, что началось осложнение с высокой температурой. Доктор не отходил несколько суток, спал рядом, наконец, кризис миновал. Больному по-прежнему требовался уход, но уже в обычном, посменном режиме.

В пустом лазарете после кризиса его переместили туда, где в крыше палатки открывался специальный клапан для света и свежего воздуха. Элиза часто сидела на соседней койке и читала больному книги. Она старалась придать живость и выражение тексту, сама увлекалась и проигрывала все роли героев. Он как-то спросил:

– Вы любите литературу? Вижу, любите, – сам же и ответил, – понимаете, переживаете, вживаетесь в каждого героя, ставите себя на его место. Вы прекрасно читаете. Мне вас слушать гораздо интереснее, чем читать самому.

– Да, я с детства воспитана на русской прозе, меньше на стихах. Я чувствую, что понимаю почти всех героев, могу объяснить их поступки, спорю с ними, часто не соглашаюсь. Русская литература мне как родная…

Она невидяще смотрела в глубину палатки и не сразу поняла смысл сказанного капитаном:

– Простите, я отвлеклась. Повторите, пожалуйста…

Что-то новое появилось в выражении его лица, он холодно и слегка раздраженно повторил:

– Я спросил, разве русская литература может быть Вашей родной? Для меня – да. Я русский, все мои предки были русскими, мой род очень древний и известный. А Вы же англичанка, как это наша литература может быть Вашей родной?

– Разве это важно? Кто может мне или человеку другой страны запретить любить русскую литературу?

– Любить – пожалуйста, но считать ее своей родной Вы вряд ли вправе. Вы девушка способная, можете точно также любить французскую или испанскую литературу. Но Вы не можете присвоить литературу другой страны и считать родной.

– Что это я присваиваю? Мы живем в своей стране, любим, кого хотим, читаем и восхищаемся разной литературой. Что же в этом предосудительного?

– Вы упорно сохраняете свою религию, англиканство, католицизм, свои обычаи и ничего предосудительного тут нет. Но вы сами себя ограждаете от остальных, становитесь по своей воле отделенными, обособленными, с претензиями на избранность.

– Не знаю, о каких претензиях вы говорите, в частности я, например, обручена с русским инженером.

– Вот именно, а русский летчик у вас вообще не имеет никаких шансов…

– Ах, вот оно что! И из-за этого такой поток благоглупостей о литературе? Спешу огорчить Вас, да, я обручена, люблю его и обязательно стану ему верной женой. Простите.

Лемешев потерял все силы на этот разговор, последняя его фраза получилась вялой, нелепой и неубедительной. В таком виде она вообще была лишней. Они оба поняли это. Она вытерла пот с его лба, поправила постель и добавила примирительно:

– Кстати, мне бы хотелось, что бы мы оба стали вашими друзьями.

Вечером, в маленькой, чистой и уютной палатке, где вплотную составлены две узкие, походные кровати, столик с первыми весенними цветами, Элиза впервые засомневалась в авантюре, ради которой они с Алексеем приехали. Пойти против Разведуправления, а фактически против британского Правительства, такое в страшном сне не могло присниться. Все разговоры о мировых проблемах, провокациях, патриотизме, долге… все это убедительно звучало в Петербурге…

Алексей возражает, ему не по душе такой настрой любимой женщины, к тому же теперь и компаньонки:

– Ты что, дорогая? Что тебя тревожит? Все ведь идет нормально. Единственное, если кому и тревожиться надо, так это мне. Не нравится мне, извини, но совсем не по душе как ты постоянно возишься с этим Лемешевым.

– При чем тут Лемешев?! Я говорю о нашем пребывании здесь. В Петербурге все выглядело по-другому. А здесь мы в непосредственной близости от центра событий, до меня уже дошла конкретная информация о подготовке нападения на наследника. И что-то мне все это перестало нравиться.

– Штабс-капитан Игорь Лемешев… – Кириллов не унимается. – любимец и фаворит отряда… у него столько достоинств, что я на таком блестящем фоне просто теряюсь.

– Алексей! Что за глупые разговоры? К чему эта неуместная, а главное беспочвенная ревность? Во-первых, он болеет. И тяжело болеет, сейчас, слава Богу, кризис уже миновал. Но за ним нужен уход. Если ты не забыл, я тут медсестра, наши санитарочки еще не готовы за ним ухаживать.

– Ухаживать… По разному, знаешь ли, можно за больным присматривать… И вовсе не обязательно часами увлеченно говорить с ним о литературе.

– Хватит! Подумай лучше о деле. Место встречи террористов с новыми проводниками километров сто отсюда, надо на карте еще проверить. Быстро и незаметно добраться туда можно только на аэроплане. Кому мы с тобой из пилотов можем довериться?

– Вообще-то, – до Кириллова только сейчас доходит смысл, – насколько я знаю отряд, такой надежный и опытный ас у нас один… А когда это ты успела данные получить? Если я не заметил, значит секретно? Ты случайно не участвуешь в операции ваших спецслужб?

Элиза легким щелчком шлепает его по носу, потом обнимает, прижимается:

– Не тревожься! Всего лишь проболтался местный крестьянин. Был у меня с болячкой и так, слово за слово, выложил, что должен привести проводников на встречу. Расхвастался перед англичанкой настолько, что и место подробно назвал, чтобы я поверила в его значительность.

– Подозрительно как-то… И место назвал и время… Не подослали его специально? Как он узнал, что ты англичанка?

– Тоже мне секрет, который вся округа знает. Этот парень молодой и темный. Захотел произвести впечатление. Русских он много видит, а англичанка для него вроде музейного экспоната. Экзотика, вот хвост и распушил. – Она вдруг отстраняется, оперевшись локтями в его грудь. – Но меня больше беспокоит выбор пилота, на который может повлиять твоя страстная ревность.

– Ну ладно тебе, родная, чего ты злишься? Я же боюсь потерять тебя. Ну конечно твой Лемешев, кому же еще довериться, куда же нам без него.

– Мой??!!

– Хорошо, хорошо. Наш Лемешев. Единственный и неповторимый.

Алексей осторожно опускает любимую на постель, целует, некоторое время молчат, потом она совершенно другим голосом тихо спрашивает:

– Алеша, а ты хочешь, чтобы у нас ребеночек был? Как бы ты к этому отнесся?

– Что за вопрос? Я на седьмом небе сразу бы оказался. И взлетел бы без помощи этого твоего… извини, а что? Почему ты спрашиваешь? – Отстраняется, внимательно смотрит на лицо, потом живот, стянутый поясом халата. – Есть подозрения?

– Просто спросила, мы же вместе все-таки в этой палатке… кровати давно сдвинули.

В лазарете по-прежнему один пациент, да и тот идет на поправку. Летчик Лемешев еще капризничает, иногда отказывается есть, не хочет мерить температуру, то наоборот, требует, чтобы Элиза поставила ему градусник, при этом пытается взять её за руку, завести разговор, – словом, выздоравливающий все еще хочет повышенного внимания, чем начинает медсестру раздражать и тяготить своими прихотями.

Она не жалуется, но однажды словно почувствовав, Кириллов сам приходит её поддержать. Он является в комбинезоне механика, Элиза облегченно вздыхает, но виду старается не подавать:

– Алексей, накиньте халат, здесь вам не мастерская! И когда вы снимете, наконец, с шеи эту ужасную французскую гильотину? – Обращается к Лемешеву. – Сколько его знаю, все время на нем этот опасный нож.