Григорий Быстрицкий – Бесячий остров (страница 6)

Элиза замечает, что Алексей не готов к такому обилию информации. Взгляд его становится сонным, пива он выпил немало, нить разговора теряет, а она только лишь подошла к самому главному. Надо прерваться, отложить это главное на свежую голову. А чтобы не утомлять его постоянно своим политическим занудством, предлагает пойти в театр. Тут Алексей мгновенно воодушевляется:

– Точно! Я сам хотел, да не решался. Приглашаю вас в Александринку на чеховскую «Чайку». Давайте оставим пока политику, пусть даже и такую увлекательную как ваша.

– От политики нам все равно не уйти, не надейтесь. Я хочу, чтобы вы поняли, на пороге каких событий мы все находимся. Вернемся к этому разговору обязательно.

– Вернемся, конечно, куда же мне теперь без тактики английских дипломатов. А в театр, все-таки, согласны пойти? Или он исключается вашим бесячим Стаффроу?

– За театр спасибо! Я слышала про этот спектакль знаменитого московского режиссера, даже просила атташе по культуре билет достать, там ведь аншлаг на много представлений вперед. Конечно! Конечно, я пойду.

Уже выпал первый снег. Два дня было довольно тепло, и он подтаивал, образуя противную слякоть, а потом утвердился на улицах, крышах домов и перилах мостов надолго.

В театре Элиза вновь оказалась на высоте. Она хорошо знала и саму пьесу и историю её появления на сцене, назвала «терибли анэкспектед» провал премьеры семнадцать лет назад. Но и Алексей на этот раз мог с ней быть на равных:

– Положим, не ужасно провалилась премьера, а ожидаемо даже драматургом. Чехов сразу и уехал из Петербурга. Зато через пару лет после той злопамятной премьеры, в Москве был оглушительный успех.

– Тогда поставили спектакль два ваших знаменитых режиссера, так что на успех он был обречен. Кстати, Алеша, – она доверительно тронула Кириллова за рукав, – а почему они разделились, и только один приехал сюда с новой постановкой?

Алексей смутился. Впервые она назвала его по-свойски, почти по-семейному, как близкий человек, да еще прикоснулась, вроде бы легко и незаметно. Внешне ничего такого в обращении не было, но от интонации и жеста осталось впечатление чего-то интимного, предназначенного только ему лично. Через мгновение Кириллов очнулся и вполне буднично, с видом завзятого, слегка высокомерного театрала произнес:

– Я слышал, они очередной раз повздорили, Чехов к тому же еще очень ревностно относился к любым отклонениям от пьесы. Поэтому наша Александринка стала местом передовой свободы режиссера.

Они попали на предпремьеру. Пока автор появится, многое в спектакле могут поправить, но в этот вечер получилось свежо и разнообразно. Действие перенесено в настоящее время, мрачная тень господина Распутина, вернее, очень тонкие намеки на его влияние и роль в политической жизни являются важным фоном постановки.

Элиза не удержалась от уточнения:

– Это не его вы имели в виду, когда говорили, что у вас свои стаффроусы есть?

– Его родимого, – с горечью, но и некоторым превосходством подтвердил Алексей, – однако, наш бес сегодня этого представления не испортил. Во всяком случае, по-человечески он намного интереснее вашего.

Оба зрителя заметили достаточно бережное отношение к первоисточнику, максимальное сохранение текста и перипетий пьесы, куда деликатно вставлены признаки времени действия спектакля. Зал на современные имена, на Мандельштама или Ахматову реагировал равнодушно. Но на Блоке с его драмой «Роза и крест», которую Треп-лев уж очень зло ругал, публика беспокойно заерзала, тревожно вспоминая знакомство с «Чайкой» и сомневаясь, были ли в чеховской пьесе такие персонажи.

Треплев молодым людям показался несимпатичным. После его яростных нападок на современных знаменитостей, а в особенности после упреков в адрес Блока, его самоубийство всеми, включая маму самоубийцы, было воспринято спокойно. Режиссер по поводу громкого выстрела за кулисами ограничился выносом весьма равнодушным Дорном таблички с надписью «Выстрел от 28 сентября 1912».

Хороша была Нина Заречная. Вполне бесячий образ, первый раз выпрыгнула на сцену в кургузом платьице с ободранными в кровь коленками, постепенно это же платье становилось угрожающим и непредсказуемым и в итоге превратилось в вампирский фрак. По-настоящему можно было переживать за Тригорина, писателя, которого все окружающие бесконечно донимали. Даже развратная девушка из окружения Распутина, ничтожная по сравнению с высокоморальными героями, прислана была старцем Григорием с какими-то неясными претензиями.

– Экзальтированная девица от фаворита царицы была ужасна. – Констатировала Элиза. – А вот Аркадина выглядела красиво, изыскано, но очень уж невнятно и тихо ворковала. Словно не хотела уподобиться Заречной, играющей согласно Чехову, грубо, безвкусно и с завываниями.

Оба отметили Машу, которой одинаково отвратительны были и муж и ребёнок. Это чувство ей давалось нелегко. В подтверждение актриса нервно выкурила на сцене десяток папирос с длинным мундштуком, напустив дыма до средины партера.

Элиза с Алексеем пережидают суматоху гардеробных на кушетке под портретами артистов. Благодарная англичанка подводит итог:

– Тем не менее, предпремьера прошла хорошо, вспомнили Чехова и Распутина и все остались довольны. Спасибо вам, Алексей! Приглашайте в театр, а я приглашаю вас в зимний парк. Одевайтесь потеплее, говорить о происках нашей дипломатии дело долгое и серьезное.

– Суровые условия вам помогут быстрее освободиться от легкомысленных театральных рассуждений и вернуться к политическим реалиям?

– Не просто к реалиям, а опаснейшим провокациям.

Глава вторая. Государственный секрет

В зимнем пустынном парке, стряхнув снег с садовой скамейки, Элиза и Алексей устроились без боязни быть услышанными. Элиза в утепленном бархатном пальто с рукавами и воротником, отороченными мехом черного каракуля. На голове кокетливо, слегка набекрень красуется каракулевая шапка с отделкой из темно-зеленого атласа. Руки прячет в каракулевой же муфте. Кириллов одет проще. Длинное пальто, сильно похожее на шинель, и инженерская фуражка с перекрещенными молотком и штангенциркулем на тулье. Глянцевый козырек он зачем-то все время поправляет, хотя фуражка сидит на его голове прочно и надежно.

Элиза начинает непринужденно:

– Что вы на это скажите, Алеша, мой легкомысленный собеседник? Вот, послушайте: главное, с точки зрения английских дипломатов, надо организовать войну между Россией и Германией.

Кириллов слегка озадачен:

– Это что, так просто сделать? Вот взять англичанам и с далекого острова организовать войну в Европе?

– Не просто. Но надо. Не буду всего рассказывать, поверьте так. Потом узнаете и убедитесь, что я права. Скажу только, – она слегка придвинулась, – наши наметили грандиозную провокацию на Балканах.

– Элиза, остановитесь! Знаете, что вы сейчас делаете? Предаете свою страну, используя свое положение в Посольстве.

– Я не страну свою предаю, я не хочу, чтобы её предала наша спесивая, жадная и одряхлевшая аристократия с подачи алчных производителей оружия. В этом мой патриотизм и проявляется. И не моя вина, что в свои двадцать пять лет я все это отлично понимаю и осознаю.

– Но такая информация секретна! – С сомнением, но и достаточно твердо восклицает Алексей.

Переход к состоянию боевой готовности не занимает у вмиг посерьезневшей англичанки много времени:

– Не надо меня так безжалостно уличать в предательстве! Информация, которой я обладаю по долгу службы, очень, чрезвычайно важна. Но заметьте, я не бегу с ней в вашу охранку или в газеты. Поймите, я нахожусь в достаточно непонятном, даже в отчаянном положении. Кроме вас, – тут она замешкалась, потом решительно, – тебя Алеша, ближе в Петербурге у меня никого нет.

Кириллов даже не заметил, как перешел на «ты», настолько близка и естественно она оказалась:

– Элиза, дорогая, может не надо? Ты себя поставишь в опасное положение… Я-то, конечно, все в секрете буду держать, но сам факт… передачи секретных данных… вас же, наверняка, предупреждали.

– Конечно, предупреждали. – Девушка в сердцах, порывисто плюхнула ему на колени муфту и взялась двумя руками за порозовевшие щеки. – И я понимаю, что нарушаю закон, открывая гостайну. Но это не может остаться в наших стенах, а потом неожиданно оглушить весь мир. Это не шутки вроде ваших чахоточных революционеров, бесов и бесят, которые думают, что делают большое дело. Они гуппи в аквариуме, а не патриоты. А я их еще и изучаю, как выяснилось, для дальнейшего использования…

– Хороши гуппи, одного царя разорвали взрывчаткой, против второго целый заговор устроили…

– Террористы да, те натворили дел. А ваши бесенята на той квартире, которым ты еще свой мозг хотел подарить, кроме постоянной болтовни и мелких подлостей ничем пока что не отличились. Но ничего, наши специалисты их направят в нужном направлении. В этом можешь не сомневаться.

– Сколько можно вспоминать про них? Я же с тобой, а не с ними.

Элиза забирает муфту, сует в неё покрасневшие руки и спокойно, деловито, кратко и толково объясняет. Для начала любой войны нужна провокация. Так вот, английские сверх умные интриганы и профессиональные провокаторы придумали убить на Балканах, точнее в Сараево, наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца Фердинанда. Не сами, конечно, а нанять сербов. Это будет очень громкое убийство.