Григорий Быстрицкий – Бесячий остров (страница 3)

Девушка наиболее активна, она сразу занимает лидирующее положение:

– Может, закончим с неопределенностью? Познакомимся поближе? Хотя бы ради приличия?

– Согласен. Давайте. Ну, так, в общих чертах…

– Почему это в общих чертах? – Недовольно удивляется Элиза.

– Боюсь, если вы меня поближе рассмотрите, – чуть медлит Алексей, – наше знакомство закончится.

– Есть чего мне опасаться?

– Опасаться вам абсолютно нечего, но если честно, подозреваю, что вы не все сможете понять.

– Раз вы такой нерешительный, давайте так: я про себя расскажу, а если вам не понравится, то вы про себя и не рассказывайте.

– Это благородно, спасибо! – С готовностью соглашается Алексей.

Элиза родилась в семье английского банкира Сэмюэля Рашель и русской матери Авдотьи Волконской. Отсюда хорошее образование и неплохой русский язык. В детстве мечтала о сцене, как её полная тезка Элиза Рашель, правда, у актрисы таким был псевдоним. Алексей, оказывается, тоже хорошо знал француженку с удивительной и загадочной судьбой. Пятьдесят лет назад она гастролировала в России по её собственному выражению «с русским императором в роли импресарио».

Это действительно было трудно объяснить – властелин крепостной России, казнивший декабристов-республиканцев, пожелал лично встретиться с «богиней революции». В Петербурге повсюду продавались портреты Элизы Рашель. Торговцы называли ее именем все, что попадало им на глаза: торты, шляпки, ткани, пудру… В Гатчине был специально выстроен театр к приезду французской знаменитости, которую сопровождал эскорт офицеров царской гвардии.

«Пока она на сцене, что бы ни делалось, вы не можете оторваться от нее», – восхищался Герцен. «Она действительно невыразимо велика», – поражался Антон Рубинштейн. Николай Первый не пропускал ни одного спектакля почетной гостьи, осыпал ее бриллиантами и приглашал в Зимний дворец на обеды.

– Да, она стала знаменитой. – Задумчиво объясняла Алексею новая знакомая. – Как говорил Герцен, – «невыразимо великой». В Париже позировала скульпторам для мраморного портрета символа республиканской Франции.

– Но вы же не стали актрисой? – Осторожно интересуется Алексей.

– Какое там, – усмехается настоящая Элиза, – кто бы мне позволил. Вершиной моего детского артистизма была жалостливая песня. – Поёт приятным низким меццо-сопрано. – «Ястарый пес, бездомный, жалкий, / на сердце лишь тоска и мрак. / Прошу, не бейте меня палкой / меня и кошек, и собак…».

Алексей приятно удивлен: – Как замечательно!

Элиза более сдержана:

– Не знаю, насколько это было замечательно, но моим родителям этих выступлений хватило. Хотя они, конечно, оценили мои музыкальные способности, а в особенности чистое французское произношение. Вам достался русский вариант.

– Я бы всю жизнь слушал такой голос…

– Не старайтесь, Алексей, вам такая грубая лесть не идет. В общем, я закончила Бадминтон скул, потом еще всякие целевые курсы… в итоге наш родственник сэр Бьюкенен мою давешнюю мечту осуществил – предоставил возможность жить и работать в России.

– Нравится?

– В общем – да. Но в последнее время стало как-то… неуютно.

– Это с чем связано?

– Ни с чем. Не придавайте значения… Ну, что? Если я не потерялась в ваших глазах, ваша очередь рассказывать.

Кириллов мнется, стесняется, ему неудобно описывать свою ординарную историю, ничем не примечательную, особенно на фоне только что услышанного, о своей небогатой мещанской семье… учебе на инженера… Так… ничего примечательного… совсем неинтересно…

– Что вы за меня решаете? – Решительно прерывает его Элиза. – Не понравится, не интересно… Позвольте мне самой определить. Не верю я, что такой видный молодой человек не нашел себя в жизни.

– Вы правда хотите узнать, что я нашел в своей жизни? – Алексей медлит, ждет ответа, не дождавшись, обреченно решает. – Извольте!

Далее Элиза слышит неимоверный рассказ, как дойдя путем размышлений до отрицания Бога, Кириллов пришел к логическому выводу: осознать, что Бога нет и в то же время самому не стать Богом – бессмысленно; тот, кто это поймет, должен непременно убить себя, чтобы доказать свое право стать человеко-Богом. Девушка от неожиданности саркастически замечает:

– Недурно придумано!

– Это не я придумал. – Оправдывается Алексей. – Достоевский. Для своего героя, кстати, моего тезки.

– Ладно. Допустим. А что дальше?

– Что дальше? – Не понимает Алексей.

– Ну, зачем с такой замечательной логикой ходить на эти сборища?

– Я так и знал, что вы не примете всерьез, вижу, вам даже смешно…

– Ничего мне не смешно! Но что я точно не понимаю, как это такому молодцу такие гадости в голову приходят?

– Это не гадости, это целый, отдельный мир, просто так, с налету его не понять.

– Ну, хорошо, согласна, понять действительно сложно. А эти заговорщики тут при чем? Чего вы к ним-то ходите?

– Уже не хожу…

– Ходил. Там я вас повстречала. Зачем они вам?

Далее Элиза слышит еще более невероятную версию подражания Достоевскому. Он, Кириллов, придумал, если все равно умирать, может своей смертью хоть какую-нибудь пользу принести заговорщикам, такими славным, как поначалу Алексею показалось, таким убежденным и решительным на самые отчаянные действия.

– Какую пользу?! – Элиза зашлась смехом и вдруг повалилась спиной на пышный высокий стог собранных листьев. – Кому?!! Этим жалким горлопанам?! Вы им скелет свой завещали, что ли?

Алексей испугался, подбежал к лежащей, заглянул в глаза, – скелет, почему скелет? – потом понял, что она так шутит и грузно повалился рядом. Повернул к ней лицо и неожиданно разразился самым веселым и ясным смехом. – Почему скелет, впрочем, это уже не важно.

Она внимательно посмотрела на него:

– Знаете, ваш угрюмый и отрешенный вид вмиг разбивается, когда вы так заразительно смеетесь, и на лице появляется такое детское выражение. Вот как сейчас. Оно вам очень идет. Кстати, а что сейчас важно? Впрочем, я догадываюсь… Но все равно, мне не верится… отчаянный философ, разработавший теорию самоубийства как непреложную необходимость для мыслящего человека… Какая-то ерунда.

Она пытается встать, он резво соскакивает и галантно помогает. Испросив разрешения, осторожно отряхивает плотную дорожную ткань на спине, не решаясь опуститься ниже. Какой-то любопытный господин в котелке замедлил шаг и остановился против них на аллее. Кириллов дает ему понять, что все нормально и чтобы он шел дальше, а сам не очень уверенно продолжает отстаивать свои былые убеждения.

Долго жил в Европе. Одно дело ей в России с блестящим русским, интересной работой и дядей рядом, а совсем другое жить одному как в вакууме. Такое странное чувство, избитыми словами – тоска по родине, по березкам, по матерящимся пьяным мужикам, по чему угодно, но дома, в России. Так это ностальгия, уточняет Элиза, моральная боль, связанная с вынужденным отделением от семьи и социальной среды. По-немецки звучит как Heimweh, тоска по дому.

Не совсем так, возражает Алексей, жизнь в Европе не была вынужденной. В любой момент можно было вернуться домой. Ну, тогда это, простите, всего лишь эгоизм, а не тоска по российским березкам.

– Как эгоизм? С чего это вы так решили? – Опешил Алексей.

Элиза почти силой усаживает его на скамью и становится перед ним как учитель, не давая ему привстать.

Изрядная доля этого самого эгоизма была заложена в чувстве вашего одиночества. Если бы за границей все было доступно и весело, никакой тоски у вас и не было бы. Я правильно поняла, что в средствах вы были… скажем, несколько ограничены? – Да, жили скромно, я мало куда ходил, мой удел был много размышлять… Ну вот и доразмышлялись. За несколько лет вы стали нелюдимым и превратились в мизантропа. Не тогда ли у вас вызрела эта идея отрицания Бога, любезно подсказанная Федором Михайловичем?

Она садится рядом, участливо объясняет:

– Вы стали этой идеей одержимы… Такая в общем-то невинная ситуация привела к одержимости достаточно глупой идеей.

– Ну почему глупой? – Он слегка отодвинулся.

Элиза, чуть улыбнувшись, замечает:

– Вы так всю мокрую скамейку осушите. Ладно, не глупой, не в этом суть. Лучше представьте себе настоящую ностальгию. Это когда по разным причинам, не важно, политическим, экономическим, семейным или криминальным вы не можете вернуться. Остаетесь в эмиграции, понимая, что пути назад нет.

Сам собой завязался разговор о поведении человека за границей, в отрыве от привычной среды обитания и общения. Если переезд навсегда, надо вживаться, принять новую культуру, обычаи, язык… Жить как все вокруг… У кого-то это получается, он становится успешным. И тогда, понятно, ностальгия его не мучает. Прошлое ворошить некогда, да и незачем, Он идет вперед на своей новой родине.

Как правило, свою жизнь устраивают либо технари, люди прикладных профессий, либо творческие, но которым язык не очень важен. Их творчество не выражается языковыми средствами. Они, в известной мере, интернациональны: художники, артисты или постановщики балета.

Хуже творческим натурам, для кого язык, на котором они привыкли думать и творить, для кого важны все нюансы, богатство и разнообразие языка… вот им в эмиграции не сладко. Трудно себя реализовать в новом окружении, их не так понимают и воспринимают, как было дома. Писатели, поэты, драматурги… им как теперь? На родине были востребованы, их читали, особенно при обилии критики, пьесы в театрах ставили… А здесь приехал, осмотрелся, оказывается, никому не нужен… даже не ругают, вакуум, настолько не интересен…