Григорий Быстрицкий – Бесячий остров (страница 13)

Кузнецов чувствует, что завладел залом, легко и слегка фамильярно поясняет:

– Там этот сынок британской принцессы Виктории Саксен-Кобург-Готской, подкручивая кончики усов наверх, в этой телеграмме бормотал «бедствие, которого мы оба хотим избежать»… подвергли бы риску моё положение посредника, которое я с готовностью принял после твоего воззвания к моей дружбе и помощи…

Зрители начинают возбуждено стучать ногами по полу. Он рвет очередное письмо, на следующем задерживается с чтением. Поднимает руку, прося тишины, доверительно, почти интимно успокаивает зал:

– Я вспоминаю Ставрогина, как все дамы были без ума от него… Однако, вернемся к нашим голубкам.

Вступает Ники:

– Петергоф, 30 июля. Сердечная тебе благодарность за быстрый ответ. Сегодня вечером посылаю Татищева с инструкциями… Нам нужно сильное давление на Австрию с твоей стороны, дабы согласие с нами стало возможным. Ники.

Вилли уже полностью в игре:

– Берлин, 31 июля. По твоему призыву к моей дружбе и твоей просьбе о помощи, я стал посредником между твоим и австро-венгерским Правительствами. Одновременно с этим твои войска мобилизуются против Австро-Венгрии, моей союзницы…

Ведущий с готовностью и гадливой усмешечкой комментирует:

– Закрутились голубки, крылышками замахали.

Но Вилли уже не сбить с толку:

– Посему, как я тебе уже указал, моё посредничество сделалось почти что иллюзорным… Ты всё ещё можешь сохранить мир в Европе, если Россия согласится остановить свои военные приготовления, которые, несомненно, угрожают Германии и Австро-Венгрии. Вилли.

Присутствующим этот пассаж крайне неприятен, они начинают выкрикивать проклятия и в основном в направлении Российского императора. Кузнецов срывается. Выхватывает из почтовой сумки остальные листы, яростно рвет и швыряет их в лицо Ники, брезгливо отбрасывает сумку и кричит, топая ногами:

– Не может!!! Уже не может бедный идиот Ники сохранить мир в Европе. И никто теперь не может остановить эту дьявольскую машину. Вот до чего доводят эти сюсюкания бездарных государей. Раньше думать надо! А не потворствовать повальному воровству министров и снабженцев армии.

Зрители наэлектризованы. Всех в этом зале охватил огромный, полный ярости и жажды разрушений, неосознанный, но мстительный дух. Сказалось их всегдашнее, ничего практического не предпринимаемое собрание с бесполезной болтовней, и теперь вся энергия этой небольшой кучки революционеров нашла выход. Огромный верзила подбегает к Ники и кричит ему в лицо:

– 1 августа 18 ч. 00 минут официально ты, гад, объявил о начале войны с Германией. С балкона Зимнего подвел итог своей тупости и безвольности. А ведь Григорий Ефимович предупреждал…

Он сильно дернул Ники за ворот кителя и сразу несколько пуговиц отлетели как пули. Иван вырвался, подбежал к режиссеру и неожиданно нанес англичанину звонкую, смачную пощечину. В эту самую минуту бросился сзади на него обыватель, а очень красивая и модно одетая молодая особа схватила его сзади же за локти. Еще один накинулся спереди, и все трое тотчас же сбили Ивана с ног и придавили к полу, усеянному обрывками монарших писем. Отталкивая друг друга, остальные стали наносить по лежащему царю удары. Бедный исполнитель этой опасной роли вдруг прокричал кратким и отчаянным криком и сразу затих без движений.

Девица с усами, изображавшая Вилли, сидела побелевшая, не в силах шелохнуться.

Первым опомнился главный организатор, совсем недавно Вагнер, а ныне перепуганный насмерть Кузнецов с выпавшим моноклем. Краем глаза заметив, что англичанин проворно покинул квартиру, ведущий представления подбежал к Ивану, стеком раздвигая толпу. Все расступились. В наступившей тишине Кузнецов вымолвил:

– Господа, вы что, звери? Вы же убили его, студента Ивана. За что?!

Иван лежал ничком, закрыв лицо руками и жалобно поджав ноги к самому животу. Из головы текла тонкая струйка крови и уже окрасила несколько смятых листков.

Кто-то грубо крикнул:

– Не Ивана убивали, а царя. Образ царя!

Красивая девица неожиданно для её внешности перешла на визгливый, отвратительный заученный речитатив:

– А хоть бы и Ивана. В данном случае он не жертва, он герой, взявший на себя трудную миссию. Вспомните, революционер – человек обреченный. Суровый для себя, он должен быть суровым и для других. Все нежные, изнеживающие чувства родства, дружбы, любви, благодарности и даже самой чести должны быть задавлены… Денно и нощно должна быть у него одна мысль, одна цель – беспощадное разрушение. И конечно готовность к смерти.

– Мы в корне должны уничтожить всякую государственность и истребить все традиции, государственные порядки, и в первую очередь самого венценосца. Мы атеисты, а царь олицетворяет веру. – Уже менее уверенно добавил кто-то.

Тут у Вилли, вернее у актрисы, проявился по-настоящему тевтонский, твердый характер её героя. Она вскочила, подбежала к красавице и, брызжа слюной, прокричала прямо в лицо:

– Бросьте вы эту демагогию, Нечаевские мантры в данном случае неуместны!

Иван очнулся, поднял голову, непонимающе огляделся, Вилли проворно села на пол и положила его голову себе на колени. Публика начала тихо растворяться. Даже главный организатор, переборов желание немедленно смыться, протянул было белый носовой платок, но с готовностью спрятал обратно когда девица сдернула с головы свой. Пробормотав, «я позову доктора», он ретировался.

Глава пятая. Tower B ridge. Новое равновесие

Помпезный кабинет Первого министра Стаффроу. Через большие окна видна башня Вестминстерского дворца, слышен полуденный удар колокола Биг-Бена. В кресле с высокой спинкой за письменным столом Николь Стаффроу в обличии пожилой женщины с седыми волосами и птичьим носом. На самом видном месте её портрет, где она в нескладном полуприседе угодливо пожимает руку на фоне красивого камина. На картине хозяйки руки не видно, зато тщательно и подробно вырисованы пышные кружева рукава.

На почтительном расстоянии от стола Стаффроу стоит Элиза. Хозяйка кабинета медленно листает толстую книгу, задерживается, читает вслух назидательно: «Всякое чрезвычайно позорное, без меры унизительное, подлое и, главное, смешное положение… всегда возбуждало… рядом с безмерным гневом, неимоверное наслаждение». Откладывает книгу, задумчиво смотрит в окно, замечает:

– Не даёт наш колокол бесам разгуляться…

Элиза не понимает, Первый министр её намеренно не замечает – тогда зачем её сюда доставили – или она просто погружена в свои высочайшие мысли. Наконец, на посетительницу обращают внимание. Официальным тоном, почти торжественно Стаффроу объявляет:

– Естественно, мы сразу узнали о попытках русского аэроплана атаковать группу сербов на острове. И вывезли вас из русского лагеря весьма оперативно. – Смотрит на королевский портрет. – Великобритания никоим образом не может быть связана с событиями на Балканах. А вы, представитель Правительства её Величества, оказались тесно связаны с русскими террористами.

Элиза еще не верит, что её привезли в столь высокий кабинет на допрос. Хотя, с другой стороны, зачем еще она может тут понадобиться… Смущает что в кабинете больше никого нет. Никаких следователей, никто не ведет протокол, такое впечатление, что политик высочайшего ранга хочет услышать что-то важное из первых уст и без свидетелей. Но ведь такой чиновник мог поручить кому-нибудь собрать информацию, чтобы прочитать самое главное.

Её сомнения и предположения прерываются весьма конкретным вопросом, произнесенным с нажимом, пафосом и явным желанием напугать:

– Как вы могли пойти на измену интересам своей страны?

Но девушка готова, подобную беседу они прокрутили дома не раз:

– Я не изменяла своей стране. Считаю, что подлинные изменники это высшая, отгороженная глухими заборами аристократия, крупные монополии – производители оружия и торговцы войной. И вообще, вопросами моих мнимых преступлений занимается наш семейный адвокат.

Первый министр не удивлен существом ответа, её неприятно поразила интонация и уверенность этой юной нахалки, мелкой сошки из аппарата внешнеполитического ведомства:

– Надеетесь на адвоката?

– Конечно! С начала века сменилось уже три Премьера, а адвокат нашей семьи не меняется десятилетиями, и вы наверняка о нем слышали.

Первый тайм остался не за хозяйкой кабинета. Ну, ничего, подумала она, посмотрим, как ты дальше запоешь:

– Говоря о подлинных изменниках, вы конечно понимаете несерьезность и абсурдность подобных обвинений…

И опять ответ дерзкой девицы не обрадовал Стаффроу:

– Простите, но я совершенно серьезна. Именно эти слои нашего общества видят в войне способ нажиться, не уставая при этом прикрываться мирными лозунгами перед англичанами.

– Своенравием и упрямством вы только усугубляете свое положение, слышать подобные обвинения от дипломата, хоть и начинающего, по меньшей мере странно. С чем вы, собственно, не согласны? – Первый министр еще дает шанс глупой девице.

Но Элиза и не думает воспользоваться:

– Я не могу и никогда не соглашусь с тем постыдным фактом, что за меня и миллионы моих соотечественников указанные господа высокопарно решают судьбу страны.

– Но это всегда так было.

– Они не могут, видите ли, перенести потерю былого могущества Британской Империи. Время давно ушло вперед, мир изменился, а эти господа, используя старые лекала, попросту стремятся сохранить былое величие и при этом неплохо на войнах заработать.