Григорий Быстрицкий – Бесячий остров (страница 12)
– А бордовое на этих дьявольских часах?
Стрелка уже в бордовом секторе, звук метронома становится невыносимым, темп ударов настолько высокий, что они почти сливаются. Часовая стрелка замирает около двух, минутная совсем близко к двенадцати, звук метронома на максимуме.
В четырнадцать часов метроном резко обрывается, раздается ровное надсадное гудение как на больничном аппарате, вскорости и оно плавно затихает. Элиза в ужасе смотрит на Стаффроу с немым вопросом и получает сокрушительный ответ:
– Все, голубушка. Финита ля комедия. А вы думали, с английской разведкой все так просто…
Девушка теряет сознание.
На столе ординаторской раскрытый ежедневный журнал состояния пациентов. Лазарет пуст, пусты и его страницы, и только сверху на каждой от руки выведены даты. Вся страница 31 мая 1914 года занята одиноким, крупным вопросительным знаком. Его линии прорисованы старательно, видно, что их выводили долго, задумчиво и тщательно. Страницы первого и второго июня перечеркнуты.
В стороне от журнала стоит коробка. Когда её принес доктор Штольц, Элиза встрепенулась и испуганно вскрикнула:
– Это что у вас?
Штольц молча, отодвинув журнал, кладет коробку на стол, разрезает веревку, ломает печать, потом медленно вытаскивает окровавленный белый шарф и разбитые летные очки Лемешева. Элиза в ужасе смотрит на эти, хорошо знакомые летные атрибуты, подтверждающие самые ужасные предположения. Штольц дает ей время, потом тихо говорит:
– Тут еще есть…
Помедлив, достает со дна коробки большой, старинный французский складной нож, протягивает Элизе. Она быстро прячет руки за спину, рассматривает нож в руках доктора, ровным, тихим, словно в полусне голосом монотонно произносит:
– Засохшая кровь на деревянной ручке… не скрывает надписи «La vie esta musante et courte». «Жизнь веселая и короткая» – вот, что он мне никогда не дал прочитать, – этот пиратский девиз на ноже.
Штольц в нерешительности осторожно кладет нож рядом с журналом, предлагает успокоительное, но получив твердый отказ, решает оставить пока девушку наедине с переживаниями. В её положении вообще нельзя волноваться, сейчас любое участие может только усугубить состояние. Элиза в изнеможении опускается на стул, кладет голову на скрещенные на журнале руки и забывается тяжелым защитным сном.
Ей видится пустой столик в кофейне «Централь» на Невском. С Алексеем, как на сцене, они сидят на фоне задника, на котором нарисованы далекие синие горы. Вдвоем они разыгрывают какую-то страшную пьесу:
ОН. Прости, дорогая, у нас не получилось.
ОНА. Это, вообще, сейчас не важно, наша цель потеряла значение.
ОН. Из-за того, что мы погибли?
ОНА. Нет! Ваша гибель только на моей совести, это ужасно, я никогда себе этого не прощу. А цель… попытка нейтрализации Гаврило Принципа и второго, кажется его звали Гра́беж, привела к вашей напрасной жертве. Все зря, мир обречен.
ОН. Не об этом думать надо, у тебя, любимая, теперь другая цель, благородный ориентир: родить нашего ребеночка.
ОНА. Это так, и я справлюсь, Алеша, чего бы это мне не стоило. Но морально мне очень тяжело. Увлеклась бесполезной идеей остановки войны, тебя втянула, потом еще Игоря.
Они сидят напротив друг друга, но посредине, у третьей стороны стола незаметно оказался Стаффроу в клоунском пиджаке как на рисунке в Посольстве. Он молчит, внимательно слушает, Кириллов его не видит и успокаивает подругу:
– Что ты говоришь такое, Элиза? Мы сознательно на это пошли…
Элиза очнулась, оглядела пустую ординаторскую, услышала необыкновенную тишину, взгляд её падает на роковой нож. Она отчетливо и ясно произносит:
– Да, Алеша, вы пошли, не могли не пойти. И от этого мое моральное прозрение невыносимо, но не менее ужасно психологическое состояние: я лишилась любимого и лишила своего ребенка отца.
В сентябре в Петрограде, на той же конспиративной квартире, где встретились наши герои, обстановка теперь военная. Пропускают более строго, из иностранцев по рекомендациям могут попасть только союзники – немец уже не проникнет, народу вообще меньше, и все теперь собираются в большом зале с обширным пространством для выступающих.
Многие в полувоенной форме, но это не означает, что здесь царит дух вспыхнувшего с начала войны патриотизма. Наоборот, критика власти приобрела новый импульс и более агрессивное звучание. Но как и раньше, экспрессивные революционеры ничего определенного предложить не могут, все те же бесконечные споры, перебивание выступающих, выкрики… правда уже с учетом военной тематики.
Главный организатор, все тот же солидный господин с густой черной шевелюрой и золотым пенсне на шнурке, только теперь он поменял неблагозвучное имя Вагнер на Кузнецов. Нынче он в полувоенном френче и высоких шнурованных сапогах, привел нового гостя и посадил рядом с собой. Тот прибыл в Петроград недавно, представился членом Социалистического общества Южного Уэльса, сносно говорит по-русски, но публично выступать не спешит.
Кузнецов заканчивает шептаться с гостем, кивает и забирает у него кипу листов, с которыми выходит на средину, подвинув очередного оратора:
– Господа, дел много, а мы по-прежнему воду в ступе толчем. Предлагаю изучить эту переписку, – он поднимает над головой кипу, – более того, предлагаю сделать это в театрализованном виде. Иначе эти корреспонденции, – тычет пальцем в листы над головой, – иначе никак эти откровения общественности показаны быть не могут. Все театры вокруг ставят патриотические спектакли, и мы свой поставим.
Публика заинтересовано затихла, гость удовлетворенно кивнул. Ободренный Кузнецов продолжил:
– Итак, нам надо выбрать исполнителей. Нехитрый гардероб мы приготовили заранее, главную роль сыграю я, поскольку полностью в теме. Выбрать надо актеров на роли русского императора и немецкого кайзера.
Выбор прошел на удивление спокойно, без споров и криков. Роль Николая – Ники, вызвался играть небольшого роста гимназист Иван, а Вильгельма – Вилли на безальтернативной основе согласилась изображать высокая некрасивая девица, которой тут же подрисовали усы с задранными кончиками.
Их рассадили по бокам импровизированной сцены в старые продавленные кресла, а Кузнецов вставил вместо пенсне в глаз монокль, повесил на плечо сумку почтальона, бросив в неё пачку писем, в одну руку взял стек, а другой приготовился доставать из сумки конверты. Он немного помедлил и решил, что ввиду не освоенности ролей необходим режиссер. Пошептавшись опять с социалистом из Уэльса, он уговорил его. На сцену вынесли стул и режиссер сел между креслами героев, предварительно вручив актерам их реплики.
Удовлетворившись приготовлениями, Кузнецов вышел вперед и торжественно объявил:
– Начинаем! – И тут же превратился в публичного, саркастичного обличителя. – 26 июля английский король Георг пятый во время встречи в Букингемском дворце заверил брата германского кайзера принца Генриха, что Англия, – интонирует, –
Возникла пауза, режиссер требовательно посмотрел на плохо понимающую свою роль девицу, подбежал к ней и ткнул пальцем в нужную часть реплики. Вилли встрепенулась, подскочила, затараторила было, но тут же осеклась под властным жестом опытного наставника и продолжила степенно:
– Это он пообещал брату. Через месяц после убийства эрцгерцога Франца Фердинанда, на которое австрийские газеты среагировали однозначно: «Сербия должна умереть».
Кузнецов уже знает что делать. Достает из сумки первое письмо и доверительно сообщает зрителям:
– Истинный бес привязывается и оскорбляет из удовольствия оскорбить. Да. – Разворачивает сложенный лист. – А что же наши родственнички? Наши дорогие кузены Ники и Вилли, племянники дядюшки Эдуарда, как они общаются через месяц после ритуального убийства?
Смышленый Иван не подкачал. Он застегнул верхнюю пуговицу кителя, не спеша оглядел зрителей, погладил несуществующую бородку и попытался превратиться в Ники:
– Петергоф, 29 июля 1914. Рад, что ты вернулся. – Он обращается к Вилли, которая тут же напряглась. – Призываю тебя помочь мне в столь серьёзное время. Бесчестная война была объявлена слабой стране. Возмущение в России, полностью разделяемое мною, огромно… Твой Ники.
Зрители беспокойно заерзали, еще не понимая, как им реагировать. Кузнецов презрительно рвет листок, бросает на сцену, достает следующий. Вилли еще не совсем освоилась, но под взглядом режиссера собралась:
– Немедленный ответ 29 июля. С глубочайшей озабоченностью слышу я о том впечатлении, что производят действия Австрии против Сербии. Та беспринципная агитация, что велась в Сербии годами, вылилась в ужасающее преступление, жертвою которого пал эрцгерцог Франц Фердинанд.
Кто-то из угла зала кричит «Продажные твари, эти сербы». Ведущий рвет и снова швыряет на сцену послание неискреннего Вилли, тихим голосом сообщает:
– Дух, который внушил сербам убить собственного короля и его жену, всё ещё господствует в стране… Интересно, кто же ведет эту беспринципную агитацию?
Вилли быстро реагирует на знак режиссера:
– Еще из Берлина послал в этот же день. – Активно сигналит указательным пальцем в сторону Ники. – Я получил твою телеграмму и разделяю твоё желание установить мир. Но, как я сообщил тебе в своей первой телеграмме, я не могу считать действия Австрии против Сербии «бесчестною» войною… Твой крайне искренний и преданный друг и кузен Вилли.