Григорий Александров – Я увожу к отверженным селеньям. Том 2. Земля обетованная (страница 136)

— Ну пахта. За ней часа в два ночи становились и до утра

ждали. Зимой намерзнешься... Зато летом хорошо, тепло. Мас-ляику мы пили, бутор — жарили, варили холодец.

— А Люся училась потом?

— Не знаю. Отца ее посадили. Мать положили в больницу.

Люську отправили в детдом. На следующий год мы уехали в

Николаев, к папиной сестре, тете Паше. Люську я больше не

видел.

248

— В Николаеве ты то лее не учился?

— Квартира у тети Паши была большая, денег много, ели

хорошо. На бутор у них собака смотреть не хотела, ела кури­

ные косточки, а кошку сметаной кормили. Тетя Паша обрадо­

валась нам. Отца упрекала, почему раньше не писал. Отец у

меня гордый, он к сестре ни разу за помощью не обращался.

Тетя Паша меня целых три месяца такой вкуснятиной кор­

мила. Скучал я у нее, пока с Коврижкиным не познакомился.

Стал от него книги домой носить. Борис Игнатьевич, муж тети

Паши, увидел у меня «Фауста» Гёте и спрашивает: «Ты что же,

брат, взрослые книги читаешь? Немцами увлекаешься? Они —

фашисты. Какая может быть дружба у пионера с фашистами?

Читал бы наши советские книги: «Как закалялась сталь» или

про Павлика Морозова. Читал про него?» Я ему прямо ответил:

«И читать не хочу». Хотел добавить, что меня из-за Павлика

из школы исключили, но мама не велела мне об этом расска­

зывать. Я прикусил язык. Борис Игнатьевич посмотрел на

меня не то чтобы зло, а как-то странно и говорит: «Плохо ты

подкован, брат. О Павлике читать не хочешь... А почему ты не

учишься?» Я ему отвечаю: «Выгнали меня из школы и не хочу

больше учиться». «За что же тебя вытурили?» — спрашивает

Борис Игнатьевич, а сам зевает, вроде бы ему все равно, скажу

я ему или нет. «Подрался с мальчишками и выгнали», — гово­

рю я ему. Борис Игнатьевич засмеялся и пальцем мне погро­

зил: «Врешь ты, брат, — говорит, — за драку не выгоняют.

Расскажи лучше правду». Я заупрямился. Борис Игнатьевич

по-всякому упрашивал меня. Я одно затвердил: «Подрался и

выгнали». И больше ни звука. Потом Борис Игнатьевич сказал:

«Я никому не открою твою тайну, как мужчина с мужчиной

поговорим и баста». «И маме и папе не скажете?» — спросил

я его. «Честное слово, не скажу». Я, дурак, поверил ему и рас­

сказал всю правду. — Андрей замолчал.

— А потом?

— А потом суп с котом. — Рита нахмурилась. — Не оби­

жайся, я пошутил. На другой день Борис Игнатьевич велел

убираться нам ко всем чертям. Сперва мы жили в сарае у од­

ного дядьки. А после комнату дали. В Николаеве, между Пятой

и Шестой Поперечной и Лесками...

— Какими лесками? — перебила Рита.

249

— Лески — окраина города. Там возле каждого домика

сад, поэтому и прозвали их лесками. Между Поперечными и

Лесками поле, а в поле стоял один дом на восемь комнат. В

этом доме мы и жили. Он назывался дом радиостанции 121,

хотя никакой радиостанции рядом не было и домов тоже. Я

все удивлялся: дом 121, а где же остальные 120? Комнатка

маленькая, а нас пятеро: бабушка, я, отец, мама, сестра. Отец

и мама болели, бабушка старенькая, сестра моложе тебя, ей в

прошлом месяце пятнадцать исполнилось, а работать кому-то на­

до. Дров наколоть для печки, воды принести. Мы воду с Пятой

Поперечной из колонки брали. Все мне приходилось делать.

— А когда же ты читал?

— Вечером, по ночам. С Коврижкиным мы так и не раздру­

жились. Я прибегу к нему, возьму книгу и домой. Днем сараи

людям чистил, почту разносил, времени мало оставалось на

чтение. Папа меня даже не ругал, когда узнал, что я сказал

правду Борису Игнатьевичу. Расспросил, как было дело, и ска­