Григорий Александров – Я увожу к отверженным селеньям. Том 2. Земля обетованная (страница 135)

от него, он вслед мне гору швырнул и руку отбил». А мне,

Рита, далеко и до того охотника, который медведя убил. Убью

медведя, а там первого великана встречу. Убегу от него —

второй спасет. А третий? Какой он? Злой? Добрый? Мало я

знаю. Раньше, когда Майн Рида и Джека Лондона читал, думал

все знаю. А дошел до Канта и Достоевского, понял, что ничего

не знаю.

— Ты наверно в школе лучше всех учился?

— Выгнали меня из четвертого класса. Хорошо, что две­

надцать лет мне не исполнилось, а то могли бы и посадить.

— Нахулиганил что-нибудь?

— За Люську Черепанову.

— Ты ее побил? У нас в классе мальчишки тоже дрались.

Ругали их, родителей вызывали, а исключать никого не исклю­

чали.

— Не бил я ее. Далее не обругал.

— Обижайся не обижайся, а я тебе не верю.

— Не веришь, я и рассказывать не стану.

— Расскажи, Андрюша. Я тебя прошу.

— У Люськи Черепановой было три брата и две сестры.

Мать болела, отец работал на стройке, получал мало, жили они

бедно. Люська всегда и заплатанных платьях и худых ботинках

в школу приходила. Она любила слушать рассказы про граждан­

скую войну и про шпионов. Ребятам всегдо говорила: «Вырасту,

всех шпионов переловлю». Мальчишки дразнили ее «Псих миро­

вой войны». Чуть что, она драться лезла, а набьют ее — жаловать­

ся бежит. Учитель за нее всегда заступался. Он говорил, что

мы должны у Черепановой брать пример. А какой пример у

нее брать, если у нее сопли бегут и носом шмыгает, как паро­

воз. Глаза маленькие, красные, голос писклявый, на руках цып­

ки и плюется, как верблюд. Один раз учитель читал стихи о

Павлике Морозове. Помню, дошел он до этого места: «Стой!

Не уйдешь! В рубашонке тонкой застывает нож». А Люська

вскочила и закричала: «Я тоже хочу такой быть, как Павлик

Морозов. Вчера отец домой гвоздей сверток принес. Он гово247

рил: «У Люськи ботинки каши просят. Продадим гвозди, новые

ботинки купим». Не нужно мне новых ботинок! В таких про­

хожу. Павлик Морозов на отца сказал и на деда, не пожалел

их, а я не хуже его». Я не вытерпел: «Дура ты, — говорю, —

отца посадят, а мать у тебя больная». Она промолчала, расте­

рялась, а учитель заорал: «Заступаешься за жуликов! Тебе не

место в нашей школе! Люся Черепанова героиня!» А я как

закричу: «Не героиня она! Псих мировой войны!» — маль­

чишки засмеялись. Учитель побледнел и спрашивает: «Значит,

по-твоему, и Павлик не герой?» Я рассердился и брякнул:

«Сопли вытрите Люське и скажите, чтоб слюнями не брызга­

лась ваша героиня». Меня исключили из школы. Отца три

месяца таскали на допросы.

— Отца не арестовали?

— У него правой руки нет и грудь в двух местах простре­

лена. В гражданскую войну он красным партизаном был. Толь­

ко поэтому и не посадили его. Я учиться больше не пошел.

На работу не принимали: маленький. Мать почтальоном рабо­

тала. Я вместо нее газеты и письма разносил, она болела часто.

По ночам в очередях за бутором стоял.

— За бутором?

— Ну да. У нас так называли легкие, желудок, ноги коро­

вьи. За бутором очередь занимали с вечера, а иногда и днем.

Я возьму с собой книжку, стою и читаю. По ночам милиция

разгоняла очередь. Зачитаюсь перед фонарем, а милиционер

за руку схватит.

— Каждую ночь в очередь ходил?

— Ну что ты! Я сразу килограмм десять принесу и едим

долго. Еще за маслянкой стоял.

— Какая маслянка?