Григорий Александров – Я увожу к отверженным селеньям. Том 2. Земля обетованная (страница 109)
себя дым. Секунда — затяжка, секунда — затяжка. И так шесть
или семь раз подряд. Седугин последовал его примеру. Доку
рив, он спокойно посмотрел на Волка.
— Не разобрало? — сочувственно спросил Волк. — Посиди
минут десять, покайфуй, дойдет.
Перед глазами Степана всплыло лицо Клавы. Залитое сине
вой, оно напомнило Степану другое лицо — лицо его утонув
шего меньшего брата. Распухшее, обезображенное, неузнавае
мое — таким оно навсегда запомнилось Седугину. Степан плакал
о братишке. Плакал горько и безутешно и боялся взглянуть в
его лицо. Он не смел признаться даже самому себе, что лицо
брата вызывало в нем страх и отвращение. Степан очень любил
брата и ни с кем не поделился, что он испытывал мучительную
тошноту при взгляде на лицо утопленника. Он стыдился своих
чувств, ругал себя, но тошнота и отвращение не проходили.
Лицо Клавы, он видел его словно наяву, разбудило в нем гнев.
Чем больше он пытался подавить свою ненависть, тем ярче раз199
горалась она. Как в бреду он видел, что Клава показывает ему
язык, грозит кулаком, смеется и, причмокнув губами, дважды
провела пальцем вокруг шеи.
— Грозишься, стерва! — закричал Степан, вскакивая с
топчана.
— Развезло! Скоро работать, Степа, — довольно улыбнулся
Волк.
Седугин плавал в густом тумане и всюду, куда бы он не
обернулся, видел лицо Клавы, торжествующее и злое.
— Проглоти пилюльку! — предложил Волк. Степан маши
нально выпил лекарство. Вскоре мысли его прояснились, но
злоба обострилась до предела. Два имени сверлили мозг: Игорь
и Клава. Игорь поступил подло, обманул его. Но он был чужой
и незнакомый человек, он не звал его к себе большими вле
кущими глазами, не обещал таинственную радость, не будил
нежного восторга, не тревожил подспудного чувства любви, не
манил в светлую страну мечты, где живут только он и она. А
Клава звала, обещала, тревожила, манила и... предала.
— Пошмаляем, Степа! — позвал Волк. По дороге он еще
раз объяснил Седугину, как вести себя. — Впулишься в зем
лянку, толкуй по-хорошему. Вызовешь Клавку, оттяни ее. Про
ксиву трекни. Толкуй с ней возле второго корпуса. Я пошма-ляю на чердак. Ухватываешь?
— Схватил.
— Канай! — Волк долго глядел вслед Седугину. Когда Сте
пан подошел к землянке, Волк тихонько свистнул.
— Я здесь, Волк, — тихо проговорил Буров.
— Канай по-над стенкой второго корпуса. Держись за сте
ну, чтоб не упасть. Дойдешь до конца — стой и не рыпайся.
Слушай толковище.
— А кто будет говорить?
— Дешевка и фраер. Он станет ее фаловать впулиться на
чердак восьмого. Если что другое трекнет, сразу рви ко мне.
— Упаду... тут ямы.
— Грабками щупай, ножками топай. Сделаешь все, миска
мяса ломится. Сгоришь — по хребту поленом. Определишь —
под хор Пятницкого в шесть смычков протянем, ласточка и
петля. Канай, Буров! Ты фраер с душком.
200
— Увидят меня... Они с глазами, — захныкал Буров.
— Закнокают, начинай свое: «Дорогие дяденьки и тетень
ки...» Заорет фраер на тебя — рви и не базлай.
Никто из самых близких приятелей Волка не знал, что он
ночью видит так же хорошо, как днем. Ему ничего не стоило
в темном бараке наблюдать за любым человеком. Волк видел,
как Степан вошел в землянку и вскоре вышел, а немного по
годя, вслед за ним, появилась Клава. Они остановились у вто
рого корпуса и о чем-то долго говорили. Волк нервничал.
«Идиот! — со злобой думал он. — Дешевку сфаловать не мо