Григорий Александров – Я увожу к отверженным селеньям. Том 2. Земля обетованная (страница 111)

мгновение ослепил растерявшуюся девушку.

— Опусти фонарь... Глазам больно, — попросил Степан.

— Глаз не п...., проморгается. Привыкнет твоя Клавочка.

Сколько время света электрического не видела. Все костры да

коптилка. А у меня культура. Хамай культуру, Клава! — бала­

гурил Волк. — Садись, потолкуем. Не стесняйся, а то нахалкой

посажу.

Не понимая, что от нее хотят, Клава покорно села на пол.

Волк не выпускал из рук фонаря. Луч света скользил по лиду

девушки, мешая ей собраться с мыслями. Да и что ей было

говорить? О чем ее спросят? Волк долго молчал, ожидая, что

Клава заговорит первой, возмутится, попросит пощады, начнет

лихорадочно расспрашивать, как же с ней собираются посту­

пить. В такие минуты сломить человека проще, чем тогда, когда

он молчит, ждет, мучается, но не выдает своего волнения и

страха. Так и не дождавшись от Клавы ни одного слова, Волк

разочарованно вздохнул и заговорил. Речь его, то грубовато

шутливая, то мягкая и вкрадчивая, то полная угроз и недву­

смысленных намеков, держала в напряжении Клаву, давила

своей безжалостной жестокостью, била кнутом грядущих бед,

плевала в душу страхом возможного позора, грозила погубить

в глазах тех, к кому успела привязаться, кого полюбила и от­

крыла тайну своего маленького девичьего сердца.

— Ты перевоспиталась, — слышала Клава слова Волка,

а лицо его, спрятанное в темноте, оставалось невидимым. —

Держись за меня — не пропадешь! В больнице не один Игорь

хозяин. Откроется пересылка, заживешь, как бог в Одессе.

Коблы тебя не тронут, жрать от вольного! На работу не ходи,

наколки сведем сырым мясом. За это ты только одну ксивенку замандячь. На Игоря.

— Ни за что! — выкрикнула Клава.

— Не определяй голосом! Подколю. Тесак острый. Чокну­

тая ты, Клавка! Тебя Васек-кобел всякую муть заставил катать

на Игоря. Я — Волк, не кобел. Напишешь ксивенку, что Игорь

двоюродный брат одного мусора.

— Кого?

203

— После скажу, Клавка, когда писать будешь. Этот мусор

отмажется за тебя и ты к новому году на свободу выскочишь.

Я бы и сам такую ксивенку написал, да мордой не вышел.

Волка и за человека не кнокают.

— Обманешь, не буду.

— Я никому не свистел. Напишешь. Пришла на чердак —

тут мазу не жди. Игоря и Степу ты заложила, дежурникам до

фени, о чем мы толкуем, фраера дохнут. А кто услышит, под

нары притырится. Пиши, Клава. Карандаш, бумага, свет. Как

у начальника в кабинете. Бери бумажку, она чистая, гладень­

кая. На такой только жиганские песни катать.

— Не возьму.

— Бесполезняк, Клава. Рыпайся — не рыпайся, а напи­

шешь.

— Не буду. Бейте! Убивайте!

— Кто ж тебя пальцем тронет? Мы в три смычка тебя

пропустим, а Степа покнокает. Потом в щелку тебе скорлупу

куриного яйца затолкаем и сверху четвертинку. Бутылку до­

станут, а скорлупа раскрошится. Больно будет, Клавочка.

— Не тронете вы меня. Я заразная, — в отчаянии про­

шептала Клава.

— А слезки-то кап-кап, солененькие. Люблю, когда дешев­

ки плачут. Мы тебя в ротик огуляем. За подбородок придер­

жим, чтоб не откусила, язычком пощекочешь и сглотнешь. Она

жирная. От троих примешь и наштефкаешься до блевотины.

Бесплатно.

— Степа... за что?!

— Что Степа? Он сам за ширинку держится, ждет, когда

мясом тебя жилистым накормит. Сейчас мой фортыцарь — мясо