Григорий Александров – Я увожу к отверженным селениям том 2 Земля обетованная (страница 93)
хотели от нее добиться? Я подозреваю худшее. Заранее прошу
прощения, профессор. Но я вынужден задать вам один во прос. Вы никому не говорили о моем родстве?
— Никому! Никогда! Неужели Осокин мог узнать?
— Я подозреваю, что да. Он начал с Клавы. Если бы она
написала под диктовку Волка, меня бы изъяли из этого лагеря
и поставили б перед дилеммой: семья или чистосердечное при знание.
— В чем?
— В родстве. Его — к нам, а Осокина — в свободное
кресло. Полковник давно мечтает о нем. Грубая игра. Мне не
ясно одно: от кого просочились сведения к Осокину. Не вол нуйтесь, Любовь Антоновна. Раз вы сказали нет, значит так
оно и есть.
— Нас могли подслушать.
— Мы разговаривали вполголоса. Двери толстые. Окна за крыты. Входя в кабинет, я каждый раз заглядываю под топчан
и всюду, где может спрятаться человек.
— А через стенку?
223
— Одна стена выходит в коридор. Вторая и третья — на
улицу. Дырку не просверлишь — замечу. А за этой стеной — заброшенная кладовка. Там лежит всякий хлам. Я сам забивал
ее толстыми гвоздями. Допустим, подслушали. Но... малове роятно. Ночью сексоты спят. Выйди любой из них из корпуса
— сразу заметят. Хотя та ночь была несколько необычна. Уми рал Гвоздевский. Я не думаю, чтоб Орлов, — последнее слово
Игорь Николаевич произнес шепотом, — был сильно огорчен
смертью.
— А звонки капитану и приказ повесить меня вниз голо вой, если я откажусь лечить полковника?
— Для очистки совести, Любовь Антоновна. Не может же
он сидеть сложа руки, когда умирает его помощник. Заметьте, что с Лютиковым он говорил по селектору. Нетрудно догадать ся, что Орлов хотел и добился этого, чтобы лагерное началь ство, вплоть до надзирателей, узнало о принятых им мерах для
спасения полковника. А были ли и в самом деле приняты ка кие-нибудь серьезные меры, чтобы спасти Гвоздевского? За
сутки, пока полковник лежал у нас, его не осмотрел ни один
вольный врач. В управлении крупных специалистов нет, но, при
надобности, за сутки успевают пригласить любого специалиста
из области. Или же, если дело спешное, не брезгуют помощью
крупнейших медицинских светил, а их в нашем лагере предо статочно. Правда, вызвали вас, но вы терапевт. На шестьсот
первой на общих работах крупный хирург, тоже доктор ме дицинских наук. Почему вы думаете Орлов разрешил Гвоздевскому отправить вас в глубинку? Орлов тоже изредка болеет.
Он бы мог вас держать поближе к себе и... не захотел. Он
мстил вам за излечение Гвоздевского. Тут все понятно. Но как
мог узнать Осокин? Сегодня ночью осмотрю кладовку.
— Можно, Игорь Николаевич?
— Рита?
— Не ругайте меня, что я встала. Y меня ничего не болит.
— Ты погляди, на кого ты похожа. Долго ты будешь свое вольничать?
— Я пришла вас попросить...
— Ни я, ни Любовь Антоновна не хотим тебя слушать. Ло жись и никаких разговоров.
— Я не лягу, — решительно возразила Рита.
224
— Ну и упрямство! Говори!
— Я хочу проводить Клаву.
— Разрешит Игорь Николаевич — я не позволю. Ты сама
не знаешь, о чем просишь.
— Знаю. Мне рассказывала Катя, как здесь хоронят.
— Знаешь и просишь? Мне так тяжело... Пойди ляг, погово рим завтра, — в голосе Любови Антоновны звучали глубокая
тоска и усталость.
— Я хочу увидеть Клаву... в последний раз. Я виновата пе ред Тимофеем Егоровичем...
— Клава уже за зоной...
— Неправда, Игорь Николаевич, Ее еще не схоронили. Пу стите меня.
— Это не в моих силах, Рита. За зону вместе с Клавой выйду
только я. Если и меня пустят.
— Любовь Антоновна! Упросите Игоря Николаевича. Если
я не увижу Клаву, я тоже уйду... вместе с ней... Веревкой не
больно... Я знаю...
Глаза у Риты были сухие, но в голосе звучала такая мука...
Игорь Николаевич отвернулся и подозрительно долго рассмат ривал стену.
— Иди. Я подумаю.
— Спасибо, Игорь Николаевич, — Рита вышла.
— Я надеюсь, вы не собираетесь всерьез выполнять свое
обещание?
— Я ничего не обещал Рите. Вы задумывались когда-ни будь над тем, что ее ждет? Еще пол года, от силы год здесь.