Григорий Александров – Я увожу к отверженным селениям том 2 Земля обетованная (страница 123)

— Туда ей и дорога. Доносчику первый кнут.

— Воробьеву. Это она все дело с Русаковой испортила.

— Стоит ли? Лишняя стрельба порой не на пользу. А впро чем, черт с ней.

— Верикова. Он капитаном корабля на воле работал.

Злобный. Я от Красноженовой узнал, что у Верикова дочь на

пересылке убили. Грозился отомстить.

— Навряд ли он сумеет. И все же правильно. Зажился

старик, пора и на покой.

— Точно, Леонид Фадеевич. Для его же пользы стараюсь.

Мучается он в лагерях. О дочери думает.

— Хватит разглагольствовать. Кого еще?

— Андрея Петрова.

— Этого зачем?

— Он всю поднаготную может знать. Игорь в нем души не

чает.

— Кто такой?

— Бродяга. Паспортный режим нарушил.

— Странные вкусы у Игоря. Что ж, можно и его. Все?

— Ненашева бы неплохо. Да старушенцию одну. Денисо ву. Она тоже доктор, только не настоящий, а какой-то биоло гической науки. Полковник пояснял, что ее за хворосомы и

гены посадили. Часто я про эти хворосомы слышу, а вот что

такое, в толк не возьму. Они сильно вредные? Их от капита листов завезли или как?

— Буржуи через границу перебросили, — без тени улыбки

пояснил Орлов и с сожалением посмотрел на Зотова. «Колун!

Палач! Но работник ценный. В глубинке он на месте...»

— Ими людей травят, товарищ генерал-майор?

— Кем?

— Хворосомами.

294

— Травят, Зотов, и заражают туберкулезом, тифом и чу мой. С Ненашевым понятно, а Денисову зачем в побег?

— Так она же подружка Ивлевой. Водой их не разольешь.

— Пусть бежит. Не много ли слишком для одного раза?

Восемь человек из двадцати девяти. Остается двадцать один.

Очко. Счастливое число. Три семерки... Как же ты думал осу ществить свой план? В темноте можно кого не надо уложить.

А кого следует — и в самом деле убегут.

— Не убегут, Леонид Фадеевич.

— Почему?

— Вы в больнице бывали и дорогу помните. С прошлого

месяца поезд останавливается в двух километрах от больницы.

Как выйдешь из зоны, можно напрямки идти, а можно насыпь

перейти и на грунтовую дорогу подняться. По дороге спод ручней шагать, чем по шпалам. За дорогой сразу тайга начи нается, по левую руку, если к глубинке идти, а по правую — на обочинах сосны стоят. Когда передний конвоир и первая

пятерка зеков поднимется на дорогу и свернет сразу за дере вья, конвоирам, что по бокам и сзади идут, передних не видать.

На этом месте сегодня ночью трое надумали бежать. Один

сексот наш, Гребцов, и двое других, Абрамов и Винокуров.

Гребцов доложил нам и сам на этап не пойдет. Винокуров и

Абрамов — мужики отчаянные, большесрочники. Они кирпичи

припрячут и прутья железные. План у них такой. Когда ко лонна свернет за деревья, они подбегут к конвоирам, на ходу

в голову бросят им кирпичи, а потом пришибут их прутьями.

Автоматы в руки — и стрельбу по боковым конвоирам от кроют. Перестреляют их — и в тайгу. На этом месте дороги их

будет ждать засада, все с автоматами и с фонарями. Передний

конвой тоже упрежден. Как выйдут они на дорогу, сразу в

сторону отскочат, чтоб кирпичи в них не попали, и закричат: «Нападение! Огонь». По ком стрелять, конвой знает. Я сказал

им, что первые три пятерки участвуют в побеге. Конвоиры от

злости дрожат. Этих восьмерых обязательно ухлопают. Я их в

лицо начальнику конвоя незаметно показал.

— Умно ты придумал, — похвалил Орлов. «Не такой он и

чурбан... В житейских делах разбирается неплохо».

— Дело привычное, товарищ генерал-майор. Я себе руку

на этом набил. Тут меня сам министр не переплюнет.

295

— А в темноте охрана не ошибется?

— Y всех фонари есть. Высветлят лица. Рассердившись

по пять пуль всадят.

— А если заключенные успеют лечь?

— Лягут — поднимут их, не встанут — в затылок всадят.

Бежали и стрелять пришлось.