Григорий Александров – Я увожу к отверженным селениям . Том 1. Трудная дорога (страница 67)
хорошо знал, что неверие начинается с малого. Ибсеновский
Брандт говорил: «Всё или ничего». Он не разрешил своей жене
оставить последний венчик как память об их умершем сыне.
Брандт погиб, а мир не изменился. Безыконникова принесла
120
в дар идеям десятки чужих жизней и получила в награду
каторгу. Она думает: «может быть со мной поступили непра
вильно, ошиблись?» И она доносит не ради доносов, а чтобы
подкрепить или развеять свои сомнения. Она не знает простой
истины: если попала сюда — значит враг. Ей начинает казать
ся, что доносы теперь не в моде. Рухнул мир доносов —
рухнул мир Безыконниковой. Ее раздирает подсознательное
чувство неуверенности, она стоит перед крушением своих
идеалов. Елена Артемьевна поняла это и попыталась защи
тить ее... Не сумела. Одними рассуждениями людей не убе
дишь. Я напомнила о воде — и добилась своего.
— Пока ее сгложет червяк сомнения, она много успеет
натворить.
— Согласна, Варвара Ивановна. Бороться с предателями
убийством — не по мне.
— Им можно предавать? — глухо спросила Варвара Ива
новна.
— Нам дозволено одно, им — другое, — спокойно отве
тила Прасковья Дмитриевна.
— Поехали! Поехали! Ура! — радостно завопила Аська.
Звонкий металлический лязг буферов, резкий толчок, воз
бужденные обрадованные голоса и убегающее из глаз одино
кое дерево — его хорошо можно было разглядеть из окна
вагона — убеждали, что на этот раз Аська была права. Эшелон
уходил с запасных путей какой-то станции, названия которой
никто так и не успел узнать.
— Вы обидели Риту, Елена Артемьевна, и Аню тоже... —
заговорила Аська, когда эшелон на полной скорости под гро
хот колес мчался в неведомую даль. Елена Артемьевна удив
ленно посмотрела на Аську.
— Не хотите разговаривать со мной?
— Я устала, Ася...
— Я воровка, но я все понимаю. Мне Риту жальче всех
вас.
— Почему же ты думаешь, что я их обидела?
— А тут и думать нечего... Рита за вас к мусору вышла.
Он бы ее так отметелил, все печенки отшиб. А вы за Аврору
вступились...
121
— Не лезь к человеку. Видишь, нехчожегся ей, — попро
сила Аня.
— Ничего вы не понимаете. Я Ритку жалею, потому что
хмне самой досталось как ей. Y меня отец морячок был... Мы
в Крыму тогда жили, любил он меня. В тридцать седьмом
посадили его, а нас с мамой — в ссылку на Север...
— А тебе-то сколько было тогда? — перебила Рита Асю.
— Двенадцать. В тридцать восьмохм мама померла. Меня
в приемник взяли.
— Били что ль там? Аль голодом морили? — с интересом
спросила Аня.
— Не бил никто, и кормили так себе, жить можно... Вос
петы покоя мне не давали: чуть что и сразу начнут: «Не за
бывай, Верикова, что ты дочь врага народа». Девчонок на
меня натравили. Дразнят. Фашистка, фашистка, кричат. Я к
ним драться лезу, а воспеты опять свое: «Верикова, тебя осу
дят, как и отца твоего — врага народа». Я столько по ночам
ревела. Заснут все, а я реву, чтоб полегче стало. ПотохМ, помню,
зимой вызвали меня и говорят: «Подпиши вот здесь, что ты
отказываешься от отца». Вспомнила я его. Идет он в кителе,
улыбается, а в руках подарок держит, он всегда из плавания