Григорий Александров – Я увожу к отверженным селениям . Том 1. Трудная дорога (страница 189)

как послать в побег... Гвоздевский строго соблюдает закон о

хлебе... Тогда в чем же дело?.. Попозже принесут... Есть хочет­

ся... Глазунью бы сюда на сливочном масле... кипящую... со

сковороды... В последний раз я ела глазуныо у Лили... восемь

с половиной лет прошло... Аресты тогда уже начались... Лиля

успокаивала меня: не посмеют... За что меня арестовали?..

Узнаю ли я когда-нибудь... Первый следователь склонял меня,

чтоб я призналась в отравлении... Только вот кого?.. Он на

выбор предлагал человек пять... При жизни этих людей я не

знала... Мудрено отравить человека, если не видел его в глаза...

Отравление отпало... Он бил меня довольно умеренно и неуме­

ло... Новичок... Как я ему тогда ответила? К драматургу

Бомарше в театре однажды подошел офицер и спросил его,

он не знал Бомарше в лицо: «Вы слыхали, что Бомарше отра­

вил двух ясен?» «Ваши сведенья не точны, — ответил драма­

тург, — Бомарше отравил не двух, а трех ясен и трупы их

съел, хотя он ни разу не был женат». — Дайте же и мне

отравленных мной людей и я их ст>ем. За Бомарше следова­

тель выбил мне два зуба... очевидно, по количеству погибших

ясен драматурга... Второй следователь настаивал, чтоб я приз­

налась в связи с японской разведкой... Я заикнулась о своем

незнании японского языка, и он бил меня валенком с песком

по почкам... Моча больше месяца была окрашена кровью...

Здоровый у меня был организм... Излечилась без помощи кол­

лег... регенерация... любопытное явление... Как жаль, что не

наблюдали за течением болезни... описать бы этот случай, не

упоминая, кто и кому нанес травму... Как нанесли — это ваяс-но для травматологов... ценный материал... Сама я могу рас332

сказать чисто субъективно... Кому рассказывать и когда? Вре­

мени нет... Третий следователь почему-то облюбовал немецкую

разведку... и все соблазнял меня перспективой признания: спо­

койный сон, чистая совесть и даже усиленный паек... Этот

действовал фундаментально... Он неплохо знал анатомию... прак­

тически на теле не оставлял следов... Голодовка... Питательная

смесь: масло, сахар, сырые яйца, молоко... как на курорте два

месяца кормили. Во время искусственного кормления по жи­

воту били редко... Желудок обожгли — и никакой язвы...

Удивительно устроен человеческий организм... Когда же меди­

ки разгадают его тайну? Нескоро... Природа трудилась мил­

лиарды лет... запас прочности очень велик... За что же меня

арестовали? В разговорах я иногда бывала невоздержана... об­

винения в агитации не предъявили... Может решили, что эф­

фектнее обвинить в чем-нибудь драматическом? Разведка —

звучит, отравление — тоже неплохо... А болтовня? Кто же

донес? «Секрет, Ивлева, вам знать не обязательно». «Конечно,

гражданин следователь, к чему мне знать, за что меня держат

в тюрьме? Инквизиторы, обвиняя в ереси, разрешали обвиня­

емому назвать пять-шесть имен тех, кто по его мнению мог

сделать на него донос. Если он угадывал в одном из пятерых

доносчика, то его вызывали инквизиторы и обвиняемый мог

возражать против его доноса. Вы не называете имен тех, кто

оклеветал меня». «Вы говорите, заключенная Ивлева, и мы их

мигом сюда притащим. Об этом и разговор веду. Назовите

всех своих сообщников, подпишите, что состояли на службе у

империалистических разведок и еще что-нибудь делали. Публич­

но осудите себя и тех, кого народ судит сейчас. Следствие будет

окончено. Пальцем вас никто не тронет. В слабосильную ка­

меру переведут. Там хлеба на сто грамм больше дают и суп

густой, с белой вермишелью. Картошка чищенная, кровать.

О вас заботу проявляю, заключенная Ивлева». Пережила... Пол­

тора года следствие шло. Обвинения так и не предъявили... Я

до самой войны по наивности думала, что произошла ошибка...

просила разобраться в недоразумении, пока не надоело писать...

Как перед смертью я сегодня вспомнила все... Плохое, говорят,

быстро забывается... А хорошее? Как мерзко поступили с Ри­

той... Больная тетя... Лекарство... Прыщеватый дегенерат... На­