Григорий Александров – Я увожу к отверженным селениям . Том 1. Трудная дорога (страница 187)
— Вволю напьетесь. Если вы про эти бумажки раньше
времени проговоритесь, охране или еще кому, — пущу в ход
оружие. Смолчите, я их припрячу куда подальше — и квиты
мы. Уйду из вашего лагеря — мне старое ворошить невыгодно.
328
Хреново нам обоим придется. Мне голову снесут, да и вам не
сахар. Зачем, спросит начальство, понапраслииу на себя под
писал. Испугался? Ты трус? Баба тебя лупила? Капитан воды
не давал? Взятки у него деньгами и вещами брал? Я вам ска
зать забыл: во второй бумаге о взятке написано, что прину
дили вы меня к ней. Простят? Могут и простить... За меня...
за Лизавету... за взятку... А вот когда вся тайга о Кузьме заго
ворит, охотники ваше письмо прежде начальства прочтут, тут
уж милости не жди. Нам все с рук сходит, а за неумелую
работу повыше тебя людей быог. Разжалуют — и к охотникам
на исправление. Следствие заводить не станут: таежные ребя
та сами следователи добрые. Еще одно в бумаге есть: контр
революционные слова вчера ты кричал. Забыл?
— Не бы-ло-о-о... воды-ы-ы...
— А хоть бы и не было... но раз бумага есть, значит было.
Говорил, что Орлова хочешь перевести из одной комнатенки во
вторую, что самого товарища Сталина не уважаешь. Я с самого
вечера эти бумажки сочинял. Ты — спать, а я — писать. Тру
диться надо полковник! За Сталина тебе не простят. Хотел бы
Орлов простить, да кишка тонка. Мне тоже влетит вместе с
тобой: вместе кашу расхлебаем, а за компанию оно веселей.
Учти это на будущее. По всем статьям рыпаться тебе невыгод
но. Закудахтаеш ь, не разжалуют даже, а в лагерь. Тут тебя
без попа усоборуют за милую душу. Обещание не возьму, не
упомнишь ты его, а что сказал, на носу себе заруби.
— Пить... ты... подлец...
— У вас обучен... За ругань — на два часа воды лишаю...
В наказанных тебе ходить...
— Не буду-у-у-у...
— Как дите — не буду-у, — передразнил капитан. — Смо
три-ка, и пальцы синеют... Это оттого, что воды не хватает...
Попроси хорошенько — дам!
— Прошу-у-у...
— Не так, полковник. Скажи, что ты меня любишь, ува
жаешь... Целуешь во все указанные и неуказанные места... по
дружбе скажи... Нет охоты — помолчи, я рядышком посижу...
до обеда время незаметно пройдет.
— Люблю... уважаю... целую... воды...
329
— Вот теперь пей, не проливай, не захлебывайся, кружка
литровая. Я еще принесу. Ляжь, отдохни, я Лизу позову и в
зону схожу. Лизутке надоело за дверью сидеть... Парков со
скамеечками здесь нет: сидит одна-одинешенька на пеньке.
Когда я твое письмо читал, послал ее дом посторожить от
охраны твоей.
— Лиза! — крикнул капитан, подходя к двери.
— Иду! — отозвалась Лиза.
Когда она вошла в комнату, капитан показал жене на
полковника и хмыкнул:
— В штанах разлегся... раздеться не мог, как все порядоч
ные люди. Ты посиди с ним, пока я в зону сбегаю и заодно
письма перепрячу. — Упомянув о письмах, капитан вниматель
но посмотрел на Гвоздевского: услышал ли? И продолжал:
— Блюет товарищ полковник и под себя делает. Некуль
турно! Водички уж давай ему вволю. Приведу охрану — отне
сут его в казарму. Ты тоже пойдешь с нами: постережешь его,
пока я в зону за врачом схожу. Заговоришь что лишнее, пол
ковник, или ее прогонишь, письма тут лее в ход пущу. Сиди,
Лизутка, оберегай его.
ЛЮБОВЬ АНТОНОВНА