Григорий Александров – Я увожу к отверженным селениям . Том 1. Трудная дорога (страница 185)

рта рвем, а ты у нас. Лупит тебя твоя баба, ты — чужих жен

похабишь. Вся глубинка о тебе говорит. В глаза сказать боим­

ся, а за спиной говорим.

— Виноват... воды!..

— У начальства ты в почете. Говорят, наверху, в самой

Москве, у тебя рука есть...

— Пить!., горю!..

— Не сосна, не сгоришь от пожара. Что-нибудь да оста­

нется... Из зеков душу трясешь... Мы и сами не хуже тебя

умеем вытряхнуть из них бебехи... Тряси... Нам-то зачем назло

делаешь! Узнал, что доктор Лизутку спасла, и пошел измы­

ваться над ней. Она и тебе жизнь сохранила, доктор эта... Ты

на нее Люську натравил! Свинья ты наипоследняя!

— Пи-и-и-ть!

— Потерпишь до больницы. Слушай, что тебе говорят! Я

325

своим кулаком не одного контрика ухайдокал. Но чтоб вот

так, как ты вчера измывался... не умею я!

— Не бу-у-у-д-у-у... Пи-и-ть...

— Ты нам всем за шкуру кипящее сало залил. Чуть что

— и донос. Натравливаешь одного на другого, как кобелей.

Ты наверно думаешь: выздоровлю — капитану хана... Может,

твоя и возьмет... Только надоело мне как зверю жить. Трид­

цать два мне. Восемь — здесь служу. А что имею? Жена в

постель не пускает: собакой считает меня после Кузьмы. Два

раза рапорт подавал, чтоб уволили. Вот тебе, говорят, а не

увольнение. Сами велели с контриками так обращаться, а те­

перь заикнусь, что уходить хочу, — судом грозите. Лизутка

для меня суд! Самый Верховный! Я ей на дух не нужен...

Из-за тебя! Доктора ударил — тебя боялся, что о кольце дозна­

ешься. Трезвый я был в тот вечер, потом напился, чтоб перед

Лизуткой оправдаться. Долго я молчал. Раз в жизни выгово­

рюсь.

— Воды!.. Другие хуже... Пить!..

— Это ты загибаешь, полковник. Я с шестым начальником

работаю. На Колыме, помню, был полковник Гаранин. Он конт­

риков за жалобы на мороз голых выгонял, собакам скармли­

вал. Но чтоб с нами так не по-людски обращаться — это

уж я извиняюсь. Подойдет, обо всем расспросит тебя, вроде

бы он и не начальник совсем. Сделаешь что — сквозь пальцы

посмотрит. Уж как за золотишко строго — и то ни одного

надзирателя не наказал. Скупали мы золото... И он тоже.

Сам жил и нам жить давал. Любили мы его. Я только из-за

Гаранина служить в лагерях остался. Ты нас жмешь, под пресс

ложишь, все до нитки отнимаешь. Еще издеваешься над нами.

Себялюбец ты! О людях заботы совсем не имеешь. Слов разных

грамотных нахватался и думаешь умнее тебя человека нет.

— Пожалей!., пить...

— Лужу-то какую кругом себя напустил... И спереди и

сзади из тебя хлещет... Вот и слизывай свое пойло... Слизывай

и глотай. Не достанешь? Ты нагнись и по-щенячьи лакай...

Оно полезное, твое собственное...

— Капитан!.. Воды!.. — хрипел полковник.

— Узнать желаешь, где научился говорить так? У тебя,

Осип, у тебя. Сколько ты мне лекциев читал! «Надо уметь бить

326

словом, капитан!» Есть бить словом, товарищ полковник! Я

приказ выполняю.

— Пить... Осудят...

— Меня? А за что? Руку ты сам зашиб. От ушибленной

руки не помирают. С желудком плохо? Водку тебе насильно

никто в горло не толкал: хочешь пей, не хочешь — откажись.

Врача долго не вызываю? Не могу оставить вас одних, това­

рищ полковник: вдруг беглец забредет и на вашу жизнь поку­

шение свершит. Охранять вас буду по всем правилам карауль­