Григорий Александров – Я увожу к отверженным селениям . Том 1. Трудная дорога (страница 146)
контрика убьет?» «А, к примеру, и ты всех троих», — говорит
Мишка. И чувствую, на полной серьезности говорит. — «Зайдешь
к Кузьме, выпьешь с ним, поболтаете, а как захмелеет, хлопнешь
его, а с бабой проще простого справиться. Топор из зоны
возьмешь, лагерный, потому что другого оружия тому фашисту
взять негде. Самого фашиста — ломом или чем другим, что
260
найдешь у Кузьмы. Перед тем, как работать, перчатки оденешь,
я тебе дам. Когда кончишь всю эту музыку, фашисту топор
сунешь, чтоб отпечатки пальцев остались, и сразу же в барак
к солдатам иди. Я скажу, что ты со мной все время был. Ника
кого подозрения на тебя не упадет». «А если узнают?» — спра
шивает Малявин. А голос дрожит, как у щенка шелудивого.
«Не скоро дознаются, — отвечает Михаил. — Мы только утром
о побеге объявим. Пока поищем контрика — время уйдет. Кузь
ма живет па отшибе. К нему не раньше вечера сосед какой
заглянет, снег-то видишь какой. Следы заметет, ни один охот
ник не разберется, что к чему. Допивай, Малявин, и пошли.
В дороге обсудим». Ушли они, а я и места себе не нахожу. Хо
тела побежать к Кузьме, рассказать ему все и забоялась. Идти
к нему километра три отсюда. Дорога не велика, но тайга, ночь.
Хоть и тихо, ветра здесь не бывает, а снег густой. Я вам слово
в слово разговор их передаю. Запал он мне в душу. Всю ночь
лежала одна, думала. Мишка вернулся утром. Я спросила его,
где он ночь прошлялся, а он мне сказал, что в семьсот десятой
побег был и он помогал своему дружку. Я как услышала про
семьсот десятую, и ляпнула ему, не подумавши: «Так он ж е
завтра в побег уйдет». «Кто он?» — спрашивает Михаил, а
на самом лица нет. «Брат Кузьмы», говорю ему. «Ты все
подслушала, такая-сякая», — кричит Мишка, и матом меня.
С кулаками полез. За пять лет, как мы вместе живем, впервые
руку на меня поднял. Я — в плач. Побегу к Кузьме, — говорю
ему, — посмотрю, что вы там натворили, бандиты окаянные.
Он меня и по-хорошему, и по-плохому уговаривал, а я ни в ка
кую. Здоровый бугай! Связал меня по рукам и ногам, чисто
телка какого, перед тем, как зарезать его. До вечера так дер
жал. Я лежу, а он в окошко смотрит, чтоб не пришел кто.
Тут рано зимой темнеет: часам к четырем — ночь уже. К вече
ру прибег за Мишкой надзиратель. Он вышел к нему на крыль
цо, чтоб меня надзиратель связанную не увидел. Надзиратель
передал Мишке, что его на вахту какое-то приезжее началь
ство зовет. Мишка ушел, а я потихоньку развязываться стала.
Крепко связал он меня, умело, а все ж осилила я веревку его.
Одела шубенку, пимы обула и побегла к Кузьме. Бегу, а перед
глазами Шура стоит, жена Кузьмы, и не так она сама, как
живот ее. Мало я Шуру знала, раза три в гостях у них была,
261
а живот запомнила. Ребеночек же там живой, вот-вот родить
ся должен. Вспомнила Петьку, сына своего, как мне его кор
мить в первый раз принесли, маленький, сморщенный, плачет,
а грудь сразу узнал: притих, сосет, сопит... Прижалась я тогда
к нему и никого-то мне на свете, кроме Петьки, дороже нет.
И у Шурки такой мог быть. Десять лет жила она с Кузьмой,
ребеночка у них не было, первого бы родила, поплакала бы,
понянчила. Ох, не могу я, Любовь Антоновна, душит меня...
— Поплачь, Лиза, поплачь, может легче станет, — утешала
Любовь Антоновна, украдкой смахивая слезы.
Лиза плакала взахлеб.
— Доскажу, доктор. Сниму груз с сердца, закаменело оно
у меня. Одной муку терпеть тяжелыне. Хоть с вами поделюсь,
больше-то не с кем. Прибегла я к Кузьме, а там народу полно.
Охотники молчат. Они у мертвого тела шуметь не посмеют,
а лица у них — лютые, и такая злоба в глазах, что не дай Бог
увидеть раз. Растолкала я их, как обеспамятшая. Смотрю —
все трое лежат. Братана Кузьмы к дверям отшвырнули. Охот