Григорий Александров – Я увожу к отверженным селениям . Том 1. Трудная дорога (страница 147)
ники, я уж это потом узнала, лицо ему сапогами сплющили.
Кузьма особняком лежал. А Шура — поодаль от него. Припала
я к ее животу, плачу, целую, ополоумела совсем. Ребенка, —
кричу, — ребенка доставайте! Жив он! Сказала б я тогда, кто
убил Шуру, да Мишка упредил меня, пронюхал или догадал
ся, что я к Кузьме побегла, не знаю. Только влетел в комнату,
сгреб меня в охапку и заорал охотникам, что на меня псих
накатил, что больная я. На горбу домой уволок. Я уж так обес
силела, что как мертвую нес.
— Ты его любишь, Лиза?
— С той поры на дух мне его не надо.
— Почему же живешь с ним?
— Поимейте милость, Любовь Антоновна, до конца доска
жу. Через две недели после того дня я тайком уехала к матери.
Приехала, а дома отец с фронта объявился. Сорок шесть год
ков к началу войны ему было, а взяли его в армию. Не воевал
он по-настоящему, ездовым был. Простыл он, знать, и с легки
ми у него совсем плохо. По чистой отца списали. Мать плоха
стала, не заработает она. Колька в больнице, совсем несмыш
леныш, ровно еще семь годков ему. Приду к нему, в больницах
нынче плохо кормят, оголодал он и просит: «Дай, Лизка, дай!»
262
Суну ему хлеба ломоть, омулька, когда разживусь, он обе
ими руками пихает все в рот, проглотит и заново просит. Слю
ни пускает, плачет, длинный он вымахал, костистый, а в уме
совсем поврежденный. Как я одна по нынешним временам
напасусь на такую ораву?! За Петьку душа болит, а тут Коля
и отец. Отцу жиры нужны, чтоб внутрях залить болячки. По
карточкам-то дают — кот наплакал. С утра до ночи работала,
а не подниму их четырех. Петька вкусненького просит, а где
его, вкусное, взять? Михаил приехал, каялся, плакал, молил
меня. Стыдно ему от друзей, смеются над ним, что я ушла, да
и любит он меня. Клялся, что не по своей охоте на такое дело
пошел. «Пойми, Лизутка, — говорит, — откуда бы мне знать,
что у Кузьмы брат на семьсот десятой сидит? Сверху мне
сказали, они же и придумали, как с ним лучше поступить. С
них тоже спрашивают за беглецов, особенно за контриков. Вот
и вышло указание такое. Y меня хвост нечистый, за восемь
лет работы всякое бывало. Не согласился бы я, самого бы в
лагерь упрятали. Я же не честного человека, врага убил и по
мощника его. Все равно бы Кузьму судили за помощь брату.
Почему следователь, что дело вел, не объявил охотникам, что
Кузьма с контриком тем братья? Начальство знало, что они
братья, я знал. А следователь слепой?» «Может, и вправду
следователь не знал ничего», — спрашиваю я Михаила. «Если
не знал, значит начальство ему не сказало, — говорит Михаил,
— а не сказало, потому что не выгодно им. Не сам я это дело
проклятое придумал! Не сам!! Разве мне нужно было нос
совать в чужую командировку?! Своих забот хватает. Да и не
своими руками я сделал все... Я к Шуре и к Кузьме пальцем
не притронулся». «Ты научил, а Малявин сделал, — говорю я,
— оба виноваты». «Заставили научить... Все равно Кузьму в
лагерь бы посадили«, — твердит Михаил. А я ему говорю: «Ты
одно заладил: Кузьму-Кузьму... вроде там никого другого не
было. А Шуру и ее ребеночка тоже в лагерь бы посадили?»
«Сидят же с детьми, слышала, небось», — говорит Мишка.
«Сидят, да не убивают их детей. Как от груди мать отнимет
ребенка — и в детдом забирают его». «Какая радость ребенку
в детдоме?» — спрашивает Михаил. «Так что ж, — говорю ему,
— лучше убивать его?» «А ты бы хотела, чтоб я в лагерь по
шел? Начальство б само сказало воралц кто я есть, избили бы
263
они меня до смерти». Три дня уговаривал меня Мишка. Пере
силила я себя, поехала. Петьку с собой не взяла, боязно: вдруг
охотники про Шуру дознаются. Он у мамы живет, она за ним