Григорий Александров – Я увожу к отверженным селениям . Том 1. Трудная дорога (страница 135)

— Вы не были похожи на пьяного.

— Меня сразу не заметишь. Я ее, подлую, по семь стаканов

пыо за раз. А с виду — ни в одном глазе... Такое, бывает, на­

творю, что и сам не рад. Удержу мне нет. Вы под горячую руку

попались... То все бы сошло... Я бы вас сегодня из карцера

выпустил, на том и помирились бы... Лизутка узнала. Пока я

сидел вчера вечером у дружка охотника, лейтенант, он, бала­

болка такая, пришел домой ко мне и рассказал Лизе, что я вас

ударил. Трепаться он умеет. Не язык, а помело поганое. Как

в кино расписал. Про Ярое лав леву, что глаза у нее пулями

выбили, про Воробьеву (чокнутая она, доктор) и про то, как

я вас ударил и в карцер посадил. Кулак у меня тяжелый... я

однажды по пьянке зашиб одного. Крепкая вы, жилистая...

скоро очнулись... Лизутка как узнала про вас — и в слезы:

«Обидел ты доктора, — кричит, — она мне жизнь спасла, а

ты ее кулаком употчевал в благодарность. Раз ты доктора

моего не уважаешь, значит и я тебе не нужна. Ищи себе дру­

гую!» Я прикрикнул на нее, а она с кулаками на меня. Щеку

поцарапала. Ваш брат это умеет. Я думал — перебесится она и

в норму войдет. Какое там!.. Вещи собрала и уезжать надума­

ла к матери. «С первым же поездом уеду от тебя, бандит!»

По-всякому ругалась, почище вас, доктор. Как с ней сладишь?

242

Отлупить маленько? Оно бы, конечно, не вредно, даже очень

полезно, да не потерпит Лизутка кулаков моих: сразу уйдет

и не сыщешь. Крепкий характер у нее. Настырная она... Я ми-рОхМ решил покончить. Говорю ей: что было, то сплыло, старое

не вернешь и не переделаешь. Ты скажи лучше, чего ты ж е­

лаешь? «Хочу, — говорит Лизутка, — чтобы ты доктора привел

ко мне и чтоб прощения попросил у доктора. Простит она,

а я как баба пойму, по-настоящему прощает, от сердца или

из-под палки. По-настоящему — значит, и я прощу, а если ты

с собашником своим запугал доктора, — Лизутка Кабанина

очень не любит, — завтра же уеду к матери». Три часа с ней

бился. Ни в какую на уговоры не идет. Пойми, Лизутка —

говорю, — меня с работы выгнать могут. Если уголовникам

потачку дают, на это сквозь пальцы начальство смотрит, а за

политических голову снимут. А она свое гнет: «Начихать мне

на твою службу! Руки-ноги есть — в любом месте прокор­

мимся». Я тут, извините, доктор, напомнил ей, что политичес­

кие народ травили, скот уничтожали. Они миллионы людей

извели, — говорю, — страну обездолили, из-за них войну

чуть не проиграли. Что же их, кофеем сладким поить за это,

курятиной кормить? Перины им на нары постлать? Лиза мне

в ответ: «Сама книжки читала, знаю, как враги народа звер­

ствовали, в школе о них рассказывали, грамотная я, восемь

классов кончила. Правильно, что их так наказали. Только

доктор, что меня лечила, — не враг она. Оговорил ее враг,

чтоб ему из глубинки не вылазить, или на суду ошиблись».

Я ее попугал немного. Знаешь, — спрашиваю, — что бывает

тем, кто за врагов вступается? Y меня в зоне полно таких за­

ступников. Лизутка совсем обозлилась: «Веди меня в зону хоть

сейчас, а доктор все равно не враг. Я тебе глаза за нее выцара­

паю». Я ей намекнул, что тайга велика, если пропадет она, ска­

жем, нынешней ночыо, не сыщут ее и с Рексом. Она в меня

кастрюлей швырнула — и к дверям. Еле изловил ее. Быстро­

ногая она, сильная, не то, что лагерные доходяги. Долго спо­

рили мы с ней, а что будешь делать... Рука на нее не подшшет-ся, хоть тайга и велика и следов сыскать трудно. Пошел я за

вами... Я вам все рассказал, доктор. Наизнанку вывернулся...

Помогите, доктор, будьте человеком! — капитан стоял перед

Любовью Антоновной растерянный и жалкий. Он несколько

243

раз умолкал, очевидно ожидая, что Любовь Антоновна его о

чем-нибудь спросит или возразит, но она не сказала ни слова.

Какой странный человек... — раздумывала Любовь Анто­

новна, внимательно слушая исповедь капитана. — Можно ли