Грета Раш – Четыре подруги и все-все-все (страница 9)

– Понятия не имею, как содержать попугаев, – растерялась я, присматриваясь к весьма крупному пернатому. Это была белая птица, раза в три крупнее обычных волнистых попугайчиков, с рядом оранжевых пёрышек вокруг глаз и внушительного клюва. И с забавным хохолком, который смешно дёргался каждый раз, когда яркое тропическое создание начинало крутить головой.

Заметив внимание к своей персоне, птица глянула на меня умными глазами, будто бы оценивая и решая, достойна ли я быть её нянькой.

– Можно подумать, я – опытный орнитолог! – фыркнула муза. – Но кому-то придётся за ним присмотреть, чтобы не сдох, иначе подружка расстроится.

Умолкнув, она начала коротко втягивать в себя воздух принюхиваясь.

– А чем это так странно пахнет? – и она потянулась к плите, чтобы почти сразу отпрянуть и замахать рукой в воздухе, отгоняя пар: – Решила микробов погонять? Фу-у-у-у-у, с чесноком ты переборщила.

И муза зажала нос пальчиками.

– Хоть из нас троих ты готовишь лучше всех, но всё равно в этом деле ужасна, – прогундосила Фируса в собственный кулачок, продолжая дышать ртом. – К чему все эти вялые кулинарные потуги?

Я опустилась на стул, продолжая поглядывать на плиту.

– Со вчерашнего вечера чувствую себя не очень. Какая-то непонятная слабость… Простыла, наверное. Подумала, что супчик по бабушкиному рецепту поможет взбодриться.

– Про ингредиенты спрашивать не буду, – сразу предупредила муза. – И пробовать тоже не хочу.

– Даже не собиралась предлагать, – пожала я плечами.

– Подожди, – Руся убрала руку от лица, вновь заговорив нормальным голосом. – Ты решила, что простыла?

Я кивнула. От этого движения сразу заболели шея и затылок.

– Ты когда последний раз простужалась? – и подруга взялась щупать мой лоб. Ничего нового не нащупала, лоб как лоб, а потому быстро остановила свои врачевательные порывы.

– Не помню, – вздохнула я. – Кажется, никогда.

– Конечно, никогда, с чего тебе болеть-то? – и Руся широким жестом перекинула распущенные волосы через плечо, всем видом выражая своё отношение к моей теории. – Ты не можешь простыть, Ди. Если ты и больна, то точно не человеческой болезнью. Хотя… погоди! А может… – и она закрыла ладошкой в изумлении распахнувшийся рот.

– Нет, – отвергла я версию подруги, на лице которой боролись огорчение и радость. Чему она огорчилась, а чему радовалась, знать хотелось, а вот выяснять – не очень. Слишком трудозатратно, мне, даже чтобы открывать рот и говорить, приходилось прилагать усилия. – Не беременна.

– Ты уверена? – забеспокоилась Фируса.

– А ты?

Суп пора было снимать, но так не хотелось шевелиться, что я попыталась выключить плиту деревянной ложкой. Я неуклюже тыкала ею в поворотные переключатели, чувствуя себя сонной мухой, пришибленной неожиданно наступившей осенью.

– Конечно, я не беременна! – воскликнула Фируса, обескураженно наблюдая за моими движениями. – Я практикую самый лучший способ предохранения на земле – воздержание!

Не выдержав, она выхватила у меня ложку из рук, выключила плиту и швырнула ложку в раковину. Потом накрыла кастрюлю крышкой, пытаясь не слишком откровенно морщиться от запаха.

Я безвольно уронила руку на стол и положила туда же голову.

– Ты бледная, – оценила подружка, налила воды в стакан и сердобольно подсунула мне под нос.

– Я всегда бледная, – промямлила, почти не разлепляя губ и наблюдая за тем, как пузырьки минералки взлетают вверх, исчезая у поверхности.

– Обычно ты просто бледная, а сегодня ты похожа на общипанную синюшную курицу, скончавшуюся от старости и голода, – не поскупилась на прилагательные муза. – Мне не нравится.

– Кстати, о курицах, – я с трудом подняла голову, поглядела на попугая с разных сторон. Пернатый в этот момент был занят важным делом – чисткой перьев, а потому мы ему были неинтересны. Куда больше птицу занимала опрятность собственного хвоста. Но почему-то казалось, что он всё равно нас внимательно слушает. – Ты его кормила?

– Утром, – ответила Руська, вместе со мной наблюдая за имуществом нашей общей подружки. – Следующий приём пищи в обед, то есть, – Руська сверилась с часами, – через два часа.

– Зачем так часто? – возмутилась я, даже энергии чуток прибавилось.

– Потому что он ещё птенец, – пояснила муза. – То есть, ребёнок, а их надо кормить часто.

И странно покосилась на меня.

– Чего?! – вытаращила я глаза на этого самого птенца. – Как-то он крупноват для ребёнка!

– Это порода называет какаду. Они могут достигать шестьдесят сантиметров в длину и веса в один килограмм.

Я закашлялась, представив, что рядом на постоянной основе будут обретаться не только две назойливые двуногие особы, но и ещё одна килограммовая птица. Это пугало. По опыту, то, что оказывалось в моей квартире, поселялось в ней навсегда. Одного волка-оборотня вон до сих пор отвадить так и не смогла.

– Кстати, – вспомнила муза. – Чирик должен летать каждый день минимум по двадцать минут, иначе заболеет. А ещё какаду очень общительные, любят привлекать внимание, громко кричать и имитировать услышанные звуки. Не ругай его за это, а то начнёт выдирать себе перья.

– А если он нагадит где-нибудь? – ещё чуть-чуть, и я сама у кого-нибудь что-нибудь выдирать. И попугай мне в этом деле не соперник.

– Уберёшь, – безразлично проронила муза. – Я же убирала.

– И зачем Нисе эта громкая головная боль? – недовольно поинтересовалась, и моя собственная сразу усилилась.

– Может быть, она чувствует себя одиноко? – тихо предположила муза отворачиваясь.

– Чтобы она не чувствовала себя одиноко, я отдала ей Лозовского. Можно сказать, преподнесла на блюдечке, разве что каёмочку не нарисовала. Прям на нём.

– Не надо было ей таскаться за ним, – как бы невзначай проговорила Фируса, постукивая ноготком по столу. – Даже в спортзал за ним попёрлась, а его там и так уже эта неудачливая певичка караулила. Забавно. Я бы посмотрела, как они караулили его наперегонки.

– Не будь такой злой, – попросила я. – Сама с ним спала и планы на него строила.

– Да, было дело, – не стала отпираться муза. – И хотя интрижку я завела вынужденно, но… он оказался прекрасным любовником, – Руська облизнула губы, прищуриваясь, словно лиса. – Опытный, нежный, заботливый, внимательный, нежадный. Всегда вспомнит про годовщину и заметит новый маникюр, – и она воззрилась на собственные ноготки, пытаясь скрыть что-то. – И не такой удушливый, как твой Князь.

– Чего? – изумилась я неожиданному заявлению. – Почему это он удушливый?

– Потому что давит своим авторитетом так, что дышать нечем. Слишком непреклонный, слишком строгий, слишком требовательный! Он не умеет договариваться, только диктовать всем свою волю!

– Не знаю, о каком вампире ты говоришь, но точно не о том, которого знаю я. Этот сумеет договориться даже с распорядителем ада.

– Только потому, что он и есть распорядитель ада! И потому что с тобой он другой, – Фируса загадочно улыбнулась. – Хочет казаться лучше, чем есть на самом деле, – а после почти без перехода: – Знаешь, я бы была не прочь остаться с ним.

Я выпрямилась, забыв, как моргать. И дышать. И разговаривать.

– С Яном?! – вырвалось, когда удалось разлепить губы.

– Да ну! – и Руська рассерженно махнула на меня рукой. – С Димкой!

– П-ф-ф-ф-ф, – я обратно сгорбилась и улеглась головой на стол. – Хотела бы… Но не осталась.

– Да, потому что я ему неинтересна, – она признала это легко, хотя я знала, что её гордость была поранена.

Трудно жить, зная, что тот, кто нужен тебе, прекрасно проживёт в мире, где тебя вовсе не будет.

– И Ниса ему тоже неинтересна, – отрешённо заявила муза, – но ты всё равно отправила их вдвоём в эту бесполезную погоню за иллюзией.

Я бесцельно глядела на стакан с водой, всё глубже погружаясь в опустошение.

Надо же было такому случиться, что и Ниса, и Руська влюбились в одного мужчину. И не в какого-нибудь, а именно в Лозовского. Любить такого, как он – занятие паршивое, со вкусом мазохизма, заведомо обречённое на практически гарантированный провал. Фируса со временем прожевала и выплюнула это губительное чувство, а вот Ниса – нет. Банши влюбилась основательно и даже увлеклась преследованиями, о чём мне, конечно же, не сказала. Но когда в твоём распоряжении тень, способная прогуляться к любому зеркалу в городе, узнавать правду о знакомых не так уж и трудно. Я надеялась, что как-нибудь вся эта ситуация сама со временем рассосётся. Не рассосалась. Пришлось убедить Лозовского сопроводить Нису в её круизе за рубеж и побыть рядом, пока она выполняет моё поручение. Подруге нужен был кто-то, кто прикроет её спину. А ещё ей нужен был Димка. Разговор с последним, правда, свёлся к угрозам и обещаниям на грани умасливания, но в итоге парень согласился. Я надеялась, что эта их совместная поездка либо положит всему, что между ними, конец, либо станет импульсом для нового начала.

– Четверо, – вдруг безразлично проговорила муза.

Я вздрогнула.

– Что?

– В твоей жизни четверо мужчин. И каждый хочет быть единственным, – муза начала перечислять, рассуждая: – Макс красивый, сильный, но слишком самовлюблённый и эгоистичный. Напоминает наглого вспыльчивого подростка, который сперва делает, потом думает. Лозовский умный, харизматичный, целеустремлённый, с ним не нужно беспокоиться ни о чём, он решит любые проблемы – и свои, и своей женщины, но ценит последнюю только до тех пор, пока она ему удобна. От неудобных он избавляется легко. Просто захлопывает перед ними дверь и забывает сразу же. Гриша – сплошная мужественность и грубое физическое воздействие. Привык всё решать кулаками, посредством старой доброй драки. Предан своим волкам и знает, что они преданы ему в ответ, верит в высокие идеалы, хоть и скрывает это, а потому ищет ту единственную и не успокоится, пока не найдёт. И последний в списке, но не в рейтинге – Даниэль. Тёмная лошадка. Я почти ничего о нём не знаю, но…