Грета Раш – Ангел, шельма и одноглазый кот 4 (страница 5)

Поговаривали, был ещё четвёртый Малак – Дрю. Самый старший из всех наследников, первенец. Про него мне сказать было нечего, кроме того, что парень ещё в детстве уехал заграницу. Вряд ли самостоятельно, скорее всего, вместе с каким-то родственником или опекуном. И никто, даже завсегдатаи самых помешанных на этом семействе форумах, не знал, почему так произошло и в чём причина отлучения от семьи. Сколько я ни копала, везде натыкалась на одно и то же: полное отсутствие информации. Мне не удалось найти ни одной фотографии Дрю, где ему было бы больше десяти лет. На самом деле, создавалось впечатление, что Малаки изо всех сил старались сделать так, чтобы про их первого сына все забыли. В том числе и они сами. Но и тех трёх, что имелись по соседству, было вполне достаточно, чтобы стать чуть-чуть одержимой этой семьёй.

Три брата, три сына, три великолепных мужчины. Цвет общества. И весь этот цвет в моём окне, как в телевизоре.

Уже на восьмой день своего пребывания в доме мистера Стаута, я нарушила главную привычку его хозяина, открыла окно нараспашку и впустила жизнь. Пусть и чужую.

Глава 4

За соседями было интересно наблюдать. И я была благодарна даже за тот небольшой кусочек чужого будничного существования, который был мне доступен.

– Тебе не стоит сидеть на подоконнике, – заметил мистер Стаут, без стука входя в мою комнату. Он вообще не утруждал себя вежливостью в отношении меня и запрещал запираться на замок. Наверное, опасался, что превращу его дорогую обитель в место преступления. – И держать окно открытым тоже.

– Тишина в вашем доме невыносима, – ответила я, не поворачивая головы. – Она словно вода в стоячем болоте.

– Тишина обеспечивает спокойствие.

– Ага, гробовое, – проворчала я. – Тихо, как на кладбище…

– Неуместное сравнение, – отрезал хозяин дома, оставаясь стоять на пороге и оттуда меня разглядывая.

– Если вы боитесь, что я свалюсь вниз… – с раздражённым вздохом начала я.

– Да, – меня непримиримо оборвали на середине предложения. – У людей, переживших тяжёлые травмы головы, могут случаться головокружения. И будет не очень хорошо, если оно случится у тебя, а ты в этот момент будешь сидеть у раскрытого окна.

– Посттравматическое головокружение, – кивнула я и спрыгнула с подоконника. – Знаю.

– Рад, что ты не теряешь время зря, – скупо похвалил меня хозяин дома. – Я кое-что для тебя принёс.

И он поставил на диван пластиковую корзинку, похожую на ту, с которой ходят на пикник.

– Решили пообедать на природе? – я, скорее по привычке, бросила взгляд на часы, которые появились в этой комнате задолго до меня.

Это было настенное сооружение внушительных размеров в форме скворечника, украшенного вырезанными из дерева листьями оливы. На круглом циферблате, закрытом стеклом, отсутствовали цифры, но хотя бы стрелки имелись. Ход механизмов был совершенно неслышим, что странно. И нормально работать часы категорически отказывались. Сперва я вообще не понимала, как по ним ориентироваться, а когда, наконец, научилась, то выяснила, что они показывают неверно. И перевела, сняв стеклянную крышку и установив стрелки в нужное положение. А потом сделала это ещё раз и ещё раз, и ещё раз. Но ходики жили своей жизнью, упорно возвращаясь к случайному порядку действий. Бывало так, что стрелки, замерев в одной точке, вообще не перемещались, а на следующий день делали обороты с удвоенной скоростью, крутясь как полоумные. Смирившись, я оставила часы в покое. Единственное, что мне в них нравилось – маятник на длинной цепочке, который выполнял чисто декоративную функцию. А ещё деревянная птичка, непредсказуемо вылетавшая из коричневой деревянной коробки и выдававшая возмущённое «ку-ку!», заставляя испуганно вздрагивать. Каждый раз я чувствовала себя так, словно что-то задолжала этой птице с широко распахивающимся клювом.

– Нет, – ответил мистер Стаут, откинул защёлкивавшийся пластиковый крючок и поднял одну из двух крышек, которые делили корзинку ровно пополам. – Я принёс это для тебя.

Я заглянула внутрь корзинки и увидела на дне, застеленном одноразовой пелёнкой, рыжий комочек.

Маленький, худой и хрупкий, он тихонько сопел, свернувшись калачиком и прикрыв нос лапкой. У меня защемило сердце от неожиданно нахлынувших жалости и умиления. Но они исчезли так же быстро, как и появились.

– Кот? – я подняла удивлённый взгляд на Стаута.

– Твой кот, – без улыбки сообщил мужчина.

– Но зачем мне кот? – я никак не могла понять, нравится мне этот подарок или нет.

– А зачем люди заводят животных? – вопросом на вопрос ответил мой персональный доктор. – Чтобы было о ком заботиться и к кому возвращаться.

Я поморщилась и отошла.

– Вы проверяете меня на наличие эмпатии или пытаетесь выработать новые привязанности, вместо прежних, утерянных вместе с памятью? – его манипуляции были прозрачными, как вымытое стекло.

– И то и другое, – даже с некоторым удовлетворением и гордостью кивнул хозяин дома. – И мне нравится, что ты принимаешь ситуацию и стараешься анализировать.

– У меня много времени, приходится находить, на что тратить, – я вернулась к подоконнику. – Но что мне делать с котом?

– Что хочешь, – Стаут сунул руки в карманы брюк. – Это теперь твой кот и твоя ответственность.

– Но если с ним что-то случится, виноватой в этом буду я, – посмотрев на соседний двор, увидела Дилана, в компании друзей возвращающегося домой. Парень пребывал в приподнятом настроении. Рукава пиджака были собраны над локтями, ворот рубашки расстёгнут, галстук развязан и свободно болтался на шее. В руке парень нёс несколько упаковок пива. Такие же были в руках его друзей. Обычно это значило одно: скоро заиграет музыка, и народ начнёт развлекаться. Кто-то заберётся в голубую воду бассейна, кто-то останется лежать на лежаках, кто-то будет танцевать, кто-то переберёт с коктейлями и уснёт в обнимку с надувным единорогом. Закончится всё ближе к ночи, а рано поутру горничные возьмутся за уборку, чтобы торопящееся на работу старшее поколение не оскорбило свой взор беспорядком.

– У меня могут возникнуть некоторые подозрения, – не стал отрицать Стаут. – Поэтому береги его.

И вышел, оставив нас с котом наедине.

Я вернулась к переноске. Услышав моё приближение, рыжик поднял голову, с трудом разлепил сонные глаза и беззвучно мяукнул. Он выглядел крохотным, несчастным и уже основательно потрёпанным жизнью, а ведь на вид ему было не больше двух-трёх месяцев. Размеры его не превышали размер моей ладони.

– Где он тебя подобрал? – спросила вслух у кота, не рассчитывая на ответ. – Наверняка на улице. Ты был бездомным, да? – котёнок вновь открыл свою маленькую пасть, в которой успело вырасти лишь парочка мелких зубов, и не издал ни звука. – Тебя обижали? Другие взрослые коты и плохие люди? Больше тебя никто не обидит. Я тебе обещаю.

Сунув руку в переноску, прикоснулась пальцами к тонкой слипшейся шёрстке, погладив кота по спине. Ощутив под пальцами позвонки, поняла, насколько он тощий. А вот живот, наоборот, напоминал шарик, будучи округлым и упругим.

– Тебя надо отвезти к врачу, – решила я. – Но сперва накормить. Чем кормят таких малышей? Молоком? Ты будешь молоко?

Котёнок моргнул и уложил голову на лапки, устало прикрыв веки.

Прижав переноску к груди, я поспешила вниз, на кухню. Там выпросила у повара стакан молока, который мне сперва не хотели давать, решив, что прошу для себя. А у Андрея было строгое правило: никаких перекусов между приёмами пищи. По той же причине он бдительно охранял холодильник аки Цербер, считая, что «кусочничество» портит желудок и мою фигуру. И первое, и второе меня волновали на ноль целых ноль десятых процентов, о чём он знал, а потому бдел за нас двоих, веря, что делает правильное дело.

Но узнав, что молоко нужно котёнку, повар не только сжалился, но и помог его накормить, найдя где-то шприц. С его помощью мы напоили пушистого, который сам есть не желал.

– Слушай, какой-то он очень вялый, – поделился своими наблюдениями Андрей, унося пустой стакан к мойке. – И нос у него тёплый. Ты уверена, что он не больной?

– Я познакомилась с ним двадцать минут назад, – вздохнула, вытирая влажную мордочку салфеткой. – Откуда мне знать?

– Тогда нужно вези его скорее в клинику! – замахал на меня руками повар.

Андрей был высоким и худощавым мужчиной средних лет с очень добрыми глазами и скромной улыбкой, которую зачастую прятал за грубостью и плотными прямыми усами, покрывавшими всю верхнюю губу и немного выходящими за её пределы по бокам.

– Мне нельзя, не опустят, – вздохнула грустно, а после с надеждой посмотрела на повара. – Может быть, вы мне поможете?

Андрей поджал губы, некоторое время размышлял, рассматривая плиту, где на медленном огне что-то кипело в огромном чане, а после кивнул.

– Ладно, – и выключил огонь, одновременно развязывая узел на фартуке. – Я пойду переодеваться, а ты предупреди водителя.

– Спасибо! – выкрикнула я.

Через два часа он и кот вернулись домой. Рыжего, который, по словам Андрея, значительно оживился в больнице, осмотрели, измерили температуру, взвесили, взяли кровь на анализ и скормили таблетку. Он покакал прямо на смотровой стол, укусил врача, поцарапал медсестру, нашипел на Андрея и в целом активно демонстрировал характер бойца, готового сражаться за неприкосновенность своего личного пространства. Особенно не по душе пушистому пришелся ректальный градусник, взбудораживший тонкую душевную организацию бойцовской мелочи. Нашему повару смазали царапины и вручили целый пакет лекарств, подробно расписав, что, отчего и когда давать. И назначили повторный приём. У котёнка оказался букет проблем. Недовес от голодной жизни на улице, болячки во рту, воспаление глаза, какая-то опухоль на животе, шишка на мордочке и, конечно же, блохи. Куда ж без них-то.