Грэхем МакНилл – Фулгрим (страница 68)

— Честь?! Преданность?! — возмутился Сантар. — Никто не может сомневаться в вашей преданности, мой господин. Изменник пришел к вам с фальшивыми посулами, и вы швырнули их ему в лицо. Если хотите, вы для всех нас являетесь примером верного и преданного сына Императора. Как можно даже думать о таких вещах!

— Другие подумают, — сказал Феррус. Он поднял с наковальни длинную плоскую полосу, и в глубине серебряных рук вспыхнул сердитый огонь. — Фулгрим не стал бы рисковать и переманивать меня на сторону Воителя, если бы не верил, что я на это пойду. Наверное, он разглядел во мне какую-то слабость, и это позволило ему надеяться на успех. Вот что мне предстоит смыть огнем и кровью. Даже если никто не осмелится обвинить меня вслух, попомни мои слова, они скоро придут к таким же выводам.

— Они не осмелятся!

— Осмелятся, друг мой, — кивнул Феррус. — Они станут гадать, что заставило Фулгрима решиться на столь опасный шаг. Очень скоро они станут думать, что у него была причина надеяться, что я последую за ним и присоединюсь к мятежу. Нет, мы как можно скорее помчимся к системе Истваан, чтобы смыть пятно бесчестья кровью изменников!

Удержаться и не подходить к статуе требовало немалых усилий, и Остиан предусмотрительно отложил резец на стоящий рядом металлический стул. Та часть мозга, которая делала художника великим мастером, всегда знала, когда работа закончена, когда следует отложить в сторону перо, резец или кисть и отойти назад. Теперь его работа принадлежала векам, и Остиан, глядя в закрытое шлемом лицо Повелителя Человечества, понимал, что скульптура завершена. Величественная фигура из светлого мрамора была безупречной, каждый изгиб доспехов Императора был выверен с точностью. Огромные наплечники в виде орлов обрамляли высокий шлем старинного образца, увенчанный длинным плюмажем из конского хвоста, настолько правдоподобно выполненным, что Остиану временами казалось, будто хвост шевелится от дуновения холодного воздуха, гонявшего по студии пыль и клочки бумаги.

Большой орел на груди был готов вот-вот взлететь, с нагрудника, а стрелы молний на наголенниках и налокотниках искрились опасной энергией, и длинный струящийся плащ из белого мрамора ниспадал по спине молочным каскадом. Глядя на скульптуру Императора, Остиан был уверен, что сам владыка Империума мог бы удостоить свое изображение краткой довольной улыбкой.

Золотой венок оттенял бледность мрамора, и при виде совершенства скульптуры в груди Остиана возникало удивительное ощущение и захватывало дух.

За долгую карьеру Остиана называли по-разному: и педантом, и одержимым, но сам он считал, что звания настоящего художника достоин лишь тот, кто одержим истинностью каждой детали.

С тех пор как он получил глыбу мрамора, прошло почти два года, и все это время он либо работал над статуей, либо размышлял о своей работе. По всем меркам, он довольно быстро справился с задачей, но сейчас стоящая перед ним скульптура казалась ему чудом. Создание такого шедевра обычно отнимало гораздо больше времени, но изменившийся климат Двадцать восьмой экспедиции сильно тревожил Остиана, и он уже долгие месяцы не покидал своей студии.

Он понимал, что должен заново знакомиться с достижениями Великого Крестового Похода.

Какие новые культуры были открыты? Какие великие деяния совершены?

Мысль о том, чтобы выйти из мастерской, наполняла его волнением и трепетом. Открыв статую всеобщему обозрению, он снова может окунуться в восхищение своих почитателей, к чему относился довольно спокойно, но иногда, как сейчас, страстно по нему тосковал.

После завершения очередной работы Остиан не испытывал ложной скромности по поводу своего таланта или даже гениальности. Это в долгие недели и месяцы тяжелого труда он мог видеть одни лишь недостатки, проклинать свои неумелые руки и размышлять, как улучшить свое следующее творение.

Если художник почувствует, что больше не способен двигаться вперед, какой смысл называться художником? Каждое новое творение должно становиться ступенькой к следующей вершине мастерства, чтобы человек, оглянувшись на достижения своей жизни, мог почувствовать удовлетворение от пройденного пути.

Остиан сбросил балахон и, прежде чем положить его на стул, аккуратно стряхнул пыль и свернул. Ему не подобало так откровенно восхищаться своим произведением, но, когда статую откроют для обозрения, она больше не будет принадлежать только ему. Она станет достоянием каждого, кто захочет посмотреть, и миллионы критических глаз будут судить о ее достоинствах и недостатках. В такие моменты он понимал разрушительное зерно сомнения, живущее в сердце Серены д'Анжело и сердцах любых художников, будь они скульпторами, живописцами или композиторами. В каждом творении оставалась частица души его создателя, и потому таким сильным был страх оказаться отвергнутым или осмеянным.

Остиан вздрогнул от внезапного порыва холодного воздуха и услышал за спиной мелодичный голос:

— Ты очень верно его изобразил.

Остиан подпрыгнул от неожиданности и, обернувшись, увидел стоящего перед ним грозного и прекрасного примарха Детей Императора. Как ни странно, рядом не было ни одного гвардейца Феникса, и Остиан почувствовал, что вспотел, несмотря на прохладу мастерской.

— Мой господин, — произнес он, опускаясь на одно колено, — прошу меня простить, я не слышал, как вы вошли.

Фулгрим кивнул и величаво прошел мимо. На его мощном теле развевалась длинная пурпурная тога с ослепительно блестевшей серебряной вышивкой. Из складок одеяния выглядывала золотая рукоять меча, благородный лоб венчал лавровый венок с шипами. Лицо примарха из-за толстого слоя белил и ярких мазков ароматизированной краски вокруг глаз и губ казалось почти кукольным.

Чего хотел добиться примарх, украшая свое лицо подобным образом, Остиан не мог понять, но достигнутый результат казался ему вульгарным и смешным. Даже Царственные манеры Фулгрима напоминали игру театральных актеров Древней Земли. Примарх жестом разрешил Остиану встать и замер перед статуей. Лицо под толстым слоем белил было непроницаемо.

— Вот таким я его и запомнил, — произнес Фулгрим. В его голосе Остиану послышались нотки печали. — Конечно, это было очень давно. На Улланоре он выглядел почти так же, но совсем не таким, каким я его помнил. Он был тогда холодным, даже надменным.

Остиан поднялся на ноги, но старался не смотреть на примарха, опасаясь выдать свое смятение по поводу его внешности. Недавняя гордость за свое творение испарилась в то самое мгновение, когда на нем остановился взгляд Фулгрима, и Остиан, затаив дыхание, ждал критической оценки примарха.

Примарх обернулся, и от улыбки гротескная маска на его лице покрылась трещинами. Остиан чуть-чуть расслабился, хотя в равнодушных, похожих на темные драгоценные камни неподвижных глазах угадывалось что-то пугающее.

Улыбка быстро сошла с лица примарха.

— Твоя работа над статуей Императора в такое время, как сейчас, — заговорил он, — свидетельствует либо о непроходимой глупости, либо о предосудительном пренебрежении, Остиан.

Слова Фулгрима лишили Остиана остатков самообладания, и он тщетно пытался сформулировать хоть какой-нибудь ответ.

Фулгрим сделал несколько шагов ему навстречу, и в хрупком теле Остиана распространился всепоглощающий ужас перед недовольством примарха, приковавший его к полу. Повелитель Детей Императора обошел вокруг скульптора, его массивная фигура нависала над ним и окончательно лишала способности думать.

— Мой господин… — прошептал Остиан.

— Ты заговорил? — возмутился Фулгрим, повернувшись к нему лицом и спиной к статуе. — Такой червь недостоин со мной разговаривать. Ты, сказавший, что мои скульптуры слишком совершенны, создаешь статую, совершенную во всех отношениях. Во всех деталях, кроме одной…

Остиан поднял взгляд к темным озерам глаз примарха, и, даже в состоянии ужаса, он заметил и них мучительную боль, душевный конфликт и войну с самим собой. В глубине глаз примарха он увидел стремление причинить ему зло и одновременно желание просить прощения.

— Мой господин, — сквозь быстро текущие по щекам слезы взмолился Остиан, — я не понимаю…

— Нет, — бросил Фулгрим и снова двинулся вперед, вынуждая Остиана отступать к статуе. — Ты не понимаешь? Как и Император, ты был слишком занят собственными эгоистичными желаниями, чтобы обратить внимание на то, что происходит вокруг. Летописцы исчезли, друзья предали. И как ты поступаешь, когда все вокруг рушится? Ты покидаешь всех, кто был тебе близок, и устремляешься к высшим целям.

Ужас Остиана достиг предела, когда он почувствовал спиной мраморную поверхность статуи, а Фулгрим наклонился, так что раскрашенное лицо оказалось на одном уровне с его головой. И все-таки, даже в тисках ужаса, он ощущал жалость к изменившемуся примарху, слышал непереносимую боль в каждом его слове.

— Если бы ты потрудился замечать происходящие вокруг великие события, ты давно разбил бы вдребезги свою статую и умолял бы меня стать моделью для последней работы. В Галактике строится новый порядок, и Император больше не является ее повелителем.

— Что? — вырвалось у Остиана.

Фулгрим рассмеялся, но в голосе его слышались отчаяние и обреченность.

— Новым владыкой Империума станет Хорус! — крикнул Фулгрим и широким жестом выхватил из складок одежды меч.