Грэхем МакНилл – Фулгрим (страница 69)

Золотая рукоять ярко блеснула в светлой студии, и при виде бездушного клинка Остиан почувствовал на ногах влажное тепло.

Фулгрим резко выпрямился во весь рост. Остиан облегченно всхлипнул и тотчас встретился взглядом с горящими глазами примарха.

— Да, Остиан, — многозначительно произнес Фулгрим. — Всю последнюю неделю «Гордость Императора» находилась на орбите Истваана-пять, унылого и грязного мира, не представляющего никакого интереса. Но этому миру предстоит войти в историю колыбелью славных легенд.

Фулгрим стал обходить статую, а Остиан, пытаясь отдышаться, прислонился к прохладному мрамору.

— Именно на этой пыльной и непримечательной планете Воитель уничтожит мощь самых верных Императору Легионов, а потом начнет поход на Терру, — продолжал Фулгрим. — Видишь ли, Остиан, Хорус будет настоящим Повелителем Человечества. Именно он вел нас к победам. Именно он покорил десять тысяч миров, и он поведет нас к десяти тысячам новых завоеваний. Вместе с ним мы сбросим иго фальшивого Императора!

От грандиозных предсказаний Фулгрима у Остиана в голове смешались все мысли. Каждое слово примарха дышало изменой, и Остиан внезапно с ужасом осознал, что ему предстоит дорого заплатить за свое уединение. Он отгородился от внешних событий лишь потому, что они его не интересовали, а теперь отчаянно хотел иметь достаточно времени, чтобы…

— Твоя работа несовершенна, Остиан, — послышался голос Фулгрима из-за статуи.

Остиан еще пытался подобрать подходящий ответ, но тут раздался скрежет металла по камню, и кончик оружия примарха, изготовленного чужаками, пробив мрамор, вонзился ему в спину между лопаток.

Мерцающее серое лезвие вышло из груди. Остиан хотел закричать от боли, но рот заполнился кровью. Примарх без усилий продвигал клинок все дальше, пока золотой эфес не звякнул о мрамор.

Кровь густым потоком хлынула изо рта, глаза потускнели. Жизнь вытекала из тела Остиана, словно вырванная когтями ненасытного хищника.

Он из последних сил поднял голову и снова увидел стоящего перед ним примарха.

Фулгрим посмотрел на него со смесью жалости и удовлетворения и показал на запятнанную кровью статую, к которой был пришпилен скульптор.

— Вот теперь она совершенна, — промолвил он.

Галерея Героев на «Андронии» сильно изменилась с тех пор, как Люций был здесь в последний раз. Раньше прекрасные статуи стояли по обе стороны от прохода и, глядя сверху вниз, словно оценивали проходящих мимо воинов, теперь те же самые скульптуры были грубо обработаны молотками и резцами и напоминали странных круглоголовых монстров в украшенных драгоценными камнями доспехах, с витыми костяными рогами. На стенах появились яркие картины, и все вместе создавало впечатление пестрого карнавального парада.

Эйдолон шел впереди, и Люций, шагая следом, почти физически ощущал неприязнь своего командира. Убийство капеллана Чармосиана до сих пор расстраивало Эйдолона, и он назвал Люция дважды предателем, но это было очень давно, еще когда глупцы на Истваане III сопротивлялись неизбежности.

Люций на блюдечке преподнес лорду-командиру возможность одержать великую победу, но Эйдолон по своей глупости упустил шанс завоевать славу. После того как Люций убил своих воинов, восточное крыло дворца осталось без охраны, и Эйдолону надо было всего лишь зайти с фланга, смять смехотворную оборону защитников и утопить их в реках крови и огня. Но лорд-командир проявил ужасную недальновидность и оставил свои фланги без защиты, чем и воспользовался Саул Тарвиц, мгновенно организовав контратаку.

Воспоминания о последней стычке с Тарвицем в том самом зале, где он убил Соломона Деметра, до сих пор вызывали у Люция приступы злобы. Как раньше Локен, Тарвиц не пожелал сражаться честно, и Люций ушел живым только благодаря счастливому случаю.

Хотя все это теперь не имело значения. После того как он вернулся в Легион, Воитель отозвал свои силы с поверхности Истваана III и начал такую массированную бомбардировку, что там не осталось ни одного уцелевшего здания. Дворец Регента превратился в груды щебня, и даже могучие стены храмового комплекса сровнялись с землей. На Истваане III не осталось ничего живого, и Люций, предвкушая открывающееся перед ним будущее, трепетал от восхищения.

Он даже остановился, упиваясь сиянием предстоящей славы и новыми ощущениями, ожидавшими тех, кто перешел на сторону примарха. Статуя, возле которой он остановился, оказалась изображением лорда-командира Телиоза, героя мандриванской кампании, которого, как вспомнил Люций, весьма почитал Саул Тарвиц.

Он хихикнул, представив себе, что сказал бы Тарвиц при виде резных рогов и обнаженных грудей, добавленных к статуе руками изобретательных, но вряд ли очень искусных скульпторов.

— Апотекарий Фабий нас ждет, — с явным нетерпением окликнул его Эйдолон.

Люций с усмешкой развернулся и неторопливо догнал лорда-командира.

— Я знаю, но он может подождать еще немного. Я восхищался происшедшими с кораблем переменами.

— Если бы это зависело от меня, я оставил бы тебя умирать внизу, — хмуро заметил Эйдолон.

— Что ж, значит, я должен быть благодарен судьбе, что это зависело не от тебя, — насмешливо ответил Люций. — Хотя после бегства от Саула я удивлен, что ты еще остаешься лордом-командиром.

— Тарвиц!.. — зарычал Эйдолон. — Он стал для меня занозой с того самого дня, как был произведен в капитаны.

— Он больше не будет тебе докучать, лорд-командир, — сказал Люций, вспоминая вид Истваана III с орбиты: светящиеся тучи в атмосфере и грибовидные желтые облака атомных и термических взрывов.

— Ты видел, как он умер? — спросил Эйдолон.

Люций покачал головой:

— Нет, но я видел, что осталось от дворца. После такого никто не мог бы выжить. Тарвиц мертв, как мертв Локен и этот нахальный мерзавец Торгаддон.

При упоминании о гибели Торгаддона Эйдолон наконец-то позволил себе улыбнуться и неохотно кивнул:

— Вот это действительно хорошие новости. А как остальные? Соломон Деметр, Древний Риланор?

Люций со смехом вспомнил смерть Соломона Деметра:

— Деметр погиб, в этом я совершенно уверен.

— Как ты можешь знать наверняка?

— Потому что я сам его убил, — сказал Люций. — Он очень удачно наткнулся на меня в тот момент, когда я убивал воинов, назначенных для обороны развалин восточного крыла дворца. А когда я крикнул, что на меня напали, он мгновенно ко мне присоединился.

Эйдолон все понял и ухмыльнулся:

— Значит, Деметр убивал своих людей?

— Точно, — кивнул Люций. — И с большим усердием.

Эйдолон разразился смехом, и Люций убедился, что гибель Соломона Деметра несколько улучшила отношение к нему лорда-командира.

— А как Древний Риланор? — спросил Эйдолон, продолжая путь по Галерее Героев к входу в главный апотекарион.

— О нем я не могу сказать ничего определенного, — сказал Люций. — После бомбардировки он ушел куда-то вниз, под дворец Регента, и больше я его не видел.

— Старейшина Риланор не из тех, кто бежит с поля боя, — заметил Эйдолон, огибая угол и шагая по коридору с пергаментами на стенах, ведущему к корабельному апотекариону.

— Верно. — Согласился Люций. — Хотя Тарвиц говорил, что он охраняет какой-то объект.

— Какой еще объект?

— Он не сказал. Ходили слухи, что он обнаружил подземный ангар, но, если бы он там был, почему им не воспользовался Праал, когда пришли наши Легионы?

— Справедливо, — кивнул Эйдолон. — Этот трус скорее согласился бы бежать, чем сражаться. Ну, какой бы ни была находка Риланора, теперь это уже несущественно, поскольку все погребено под тоннами радиоактивного шлака.

Люций кивнул и взмахом руки указал вниз, на лестницу.

— Апотекарий Фабий… Что именно он собирается со мной сделать?

— Неужели я слышу в твоем голосе страх, Люций? — спросил Эйдолон.

— Нет, — покачал головой Люций. — Я просто хочу знать, чего ожидать.

— Совершенства, — пообещал Эйдолон.

В коридорах «Гордости Императора» больше никогда не бывало тихо, наскоро установленные репродукторы постоянно транслировали какофонию из «Ла Фениче». После пробного прослушивания увертюры к «Маравилье» Фулгрим распорядился, чтобы все его корабли были наполнены музыкой, и теперь в каждом помещении день и ночь раздавались странные переливы симфонии Бекьи Кински.

Серена д'Анжело шла по ослепительно-яркому коридору флагманского корабля Фулгрима, шатаясь из стороны в сторону, словно пьяная. Ее одежда вся была в пятнах крови и нечистот, остатки длинных волос слиплись в пряди, большая же часть была вырвана во время приступов бреда.

После завершения портретов Люция и Фулгрима вдохновение покинуло ее, словно огонь, возносивший на недосягаемые высоты и швырявший в пропасть отчаяния, выжег все дотла. Она долгие дни не покидала своей студии, а все то время, что экспедиция провела в системе Истваан, прошло в сплошном оцепенении и леденящем душу самоанализе.

Сны и кошмары разворачивались в ее голове, словно плохо смонтированные отрывки; ужас и деградация, о которых она даже и не подозревала, страшные сцены мучили ее своей яркостью и достоверностью. Картины убийств, насилия, надругательств и настолько отвратительные действия, что ни один человек не мог участвовать в них, не рискуя своим разумом, лихорадочными галлюцинациями проносились перед мысленным взглядом независимо от ее воли.

От случая к случаю она вспоминала о необходимости есть и не узнавала одичавшую женщину с покрытым шрамами телом, встречавшую ее в зеркале каждое утро после пробуждения в разгромленной мастерской. Несколько недель в ее душе росло подозрение, что видения, преследующие ее по ночам, не были просто фантазиями… Это были воспоминания.