Грегор Самаров – Европейские мины и контрмины (страница 93)

— Такая внимательность, — возразил Гискра, — соответствует моему личному убеждению и составляет, по моему положению, обязанность. Однако ж я хотел бы обратить внимание вашего сиятельства на то, что подобная умеренность не всегда замечается в прениях палаты депутатов — другие депутаты громче и настоятельнее высказывают желания и воззрения, указанные мной с возможной осторожностью.

— Против этого я, конечно, ничего не могу возражать, — сказал фон Бейст, — напротив, подобные заявления желательны для исполнения задачи, которую я поставил себе, нужно только не терять доверия ко мне, когда дело идёт не так быстро, как бы хотелось — действия министра связаны, тогда как желания парламента не встречают никаких препятствий. Моя задача нелегка, — сказал он после минутной паузы, — я принадлежу правительству и империи с недавнего времени, у меня нет тех специальных познаний, которые необходимы министру для исполнения его идей — я сперва должен приобрести эти познания, а правительственная машина, которой я должен управлять, не проникнута моими идеями, я не нахожу надёжной опоры и встречаю скорее противодействие. Поэтому я должен искать помощи у всех тех лиц, которые так же горячо, как и я, сочувствуют будущность империи и которые лучше меня знают жизненные условия Австрии.

— Существенное жизненное условие Австрии, — сказал Гискра, — выражается в простых словах: не назад, но вперёд, и чем скорее, тем лучше, потому что Австрия долго шла назад или по крайней мере отстала от духа века и прогресса других государств.

— Я с радостью принимаю эту программу, — сказал фон Бейст, — и не замедлю громко и публично заявить её. — Но для её исполнения необходимо прежде всего доверие, а, к сожалению, в Австрии поселился дух недоверия.

— Разве не было к тому оснований? — спросил Гискра. — Припомните все опыты, все сменявшиеся правления, все несдержанные обещания.

— Но в отношении меня, кажется, нет никаких оснований быть недоверчивым, — заметил фон Бейст.

— Недоверие ещё не выразилось к вашему сиятельству, но вполне исчезнет оно только тогда, когда убедятся, что вы, простите за откровенность, не составляете временного правительства. Обыкновенно преемники, — сказал Гискра с нажимом, — забывают обещания своих предшественников.

Фон Бейст молчал с минуту.

— Чем твёрже будут держаться меня сторонники народа и прогресса, — сказал он потом, — чем больше станет поддерживать меня общественное мнение, выражаемое через депутатов и прессу, тем меньше оснований будет иметь выраженное вами опасение. Но в одном пункте для меня, безусловно, необходимо доверие, именно в примирении с Венгрией. Не моя вина, что я нашёл дела в их настоящем положении — каждый свободно мыслящий человек должен согласиться в необходимости дать Венгрии конституционную жизнь, благодеяний которой она была так долго лишена. Естественные, неизбежные отношения указывают на то, что эта конституционная жизнь должна иметь в основании автономию. И я думаю, надобно признать за правительством немаловажную заслугу, что ему удалось оставить за собой свободу инициативы и начать в Венгрии новый порядок вещей таким министерством, которое опирается на национальное большинство и, однако, питает династические, чисто австрийские и умеренные мысли. Насколько было необходимо уравнять в правах Венгрию, это уже видно из одного обзора событий последнего времени. Кружки депутатов признали посредствующую деятельность правительства в люксембургском столкновении, которое угрожало войной Европе.

— Мы вполне обязаны вашему сиятельству за энергичную деятельность при устранении тех опасностей, о которых вы нам сообщали, — сказал Гискра.

— Можно ли предполагать, — продолжал фон Бейст, — что государство-посредник в подобных вопросах может достигнуть своей цели тем, что укажет спорящим сторонам на выгоды мира и на вред войны или предложит счастливую формулу для решения спорного вопроса? Конечно нет — главный рычаг состоит в том, что посредствующее государство есть фактор, который берётся в расчёт при обсуждении войны или мира. И разве мы были бы таким фактором, имея внутри жгучий, открытый вопрос?

— Выгода от уравнения прав, конечно, будет признана, — сказал Гискра с некоторой сдержанностью.

— А между тем немцы неприязненно смотрят на это уравнение прав, — сказал фон Бейст, — они боятся, что национальный венгерский элемент займёт первенствующее место в империи. Можно ли предполагать, чтобы я, немец по рождению и духу, пренебрёг и отодвинул на задний план немецкий элемент, чтобы я стремился к внутреннему отчуждению Австрии от Германии?

Гискра молчал несколько минут, задумчиво потупив взгляд.

— Ваше сиятельство, — сказал он, — я откровенно выскажу вам своё мнение по этому вопросу — мнение, которое, без сомнения, разделяют мои друзья и политические сторонники. Я глубоко скорблю, — продолжал он горячо, — о разрыве вековых уз между Австрией и Германией, уз, которые были не политическими, а национальными, ибо мы были уже кровь от крови и плоть от плоти Германии, прежде чем государи из габсбургского дома сделались венгерскими королями. Я не могу не осуждать политики, которая довела до нелепой войны в прошедшем году, со всеми её гибельными последствиями.

Фон Бейст опустил глаза и слегка барабанил пальцами по ручке кресла.

— Поэтому, — продолжал Гискра, — я желаю, чтобы грустные внешние последствия нечастной войны не сделались бы также гибельными для внутреннего развития Австрии, чтобы не разорвалась внутренняя связь с Германией, а стала, напротив того, прочнее посредством духа свободы.

Фон Бейст несколько раз молча кивнул.

— Я радуюсь, — сказал Гискра, — что Венгрии дали право парламента. Моя партия и я, мы никогда не стремимся к политическому дуализму, но считаем своей задачей обратить при финансовом отделении Венгрии особенное внимание на интересы и права цислейтанских провинций[69]. Я вполне согласен на свободу и автономию Венгрии, но требую тех же жизненных условий для немецкой Австрии, ибо, — продолжал он, возвысив голос, — Австрия достигнет своего прежнего веса в Германии не посредством силы оружия, но посредством силы духа, и когда немецкий дух, дух истинной народной свободы, проникнет в общественную жизнь Австрии, тогда только Австрия займёт опять надлежащее место в Германии, и никакое военное государство, никакая политика не станут оспаривать у неё этого места.

Фон Бейст быстро наклонился и взял Гискра за руку.

— Вы читаете в моей душе! — сказал он с живостью. — Сходясь в мыслях о цели, не найдём ли мы сообща средств достигнуть её? В палате депутатов вы уже развили довольно подробную программу ближайших политических, национальных и политико-экономических задач парламента и правительства — не согласитесь ли вы выработать эту программу и указать средства для её исполнения? Я убеждён, что здесь мы найдём основание общему нашему действию и труду.

— Я готов исполнить ваше желание, — заявил Гискра, — но развитая в общих чертах в палате депутатов программа не полна — в ней не достаёт важнейшего пункта, которого я только слегка коснулся и который, однако, служит краеугольным камнем для всей будущности Австрии. Вы видите, — прибавил он с улыбкой. — как я склонен всегда принимать в расчёт трудности, которыми окружено правительство.

— И этот пункт? — спросил фон Бейст.

— Конкордат, — отвечал Гискра твёрдым тоном. — Этот несчастный трактат, служащий для Австрии не трактатом, а законом, препятствует стремлениям правительства к свободным путям; он предаёт дух австрийского народа в руки Рима, то есть чуждой державы — державы мрака и застоя! Закон о протестанстве, этот великий акт, которым Австрия хотела развязаться со своим мрачным минувшим, не только не приведён в исполнение, но даже в последнее время нарушен в своих главных пунктах. Множество бюрократических мер парализуют право основывать народные школы: протестантские общины по-прежнему платят налоги для целей католического культа; практика относительно реверсов при смешанных браках напоминает самые мрачные эпохи; обещанный закон о регулировании интерконфессиональных отношений не дан, эдикт о религии похоронен в государственном архиве. И всё это представляет собой последствия злосчастного конкордата. Теперь так много толкуют в Австрии об интеллигенции и свободе, но пока конкордат предаёт дух Австрии в руки Рима, до тех пор не может пробудиться интеллигенция, расцвести свобода. Потому-то во всей Австрии, во всём народе слышится: надобно отменить конкордат, сбросить эти оковы, иначе ничего не будет хорошего!

Гискра говорил горячо и с воодушевлением.

— Вот, — сказал он после минутного молчания, — исходный пункт всякой программы, какую я мог бы предложить, и, чтобы идти честно и правильно об руку с правительством, я должен быть убеждён в вашей твёрдой и непреклонной воле действовать в этом направлении.

— Я протестант, — сказал фон Бейст. — Родился в протестантской стране и воспитан в протестантском духе, поэтому считаю излишним говорить вам, что я вполне согласен с высказанным вами мнением. Но в занимающем нас вопросе мне предстоят особенные препятствия, именно по тому самому, что я протестант. Всё католическое духовенство и все лица, находящиеся под его влиянием, сочтут всякую мою попытку за нападение протестантства на католическую церковь; такое истолкование легче найдёт доступ к императору, строгому католику, в то время, когда во главе правления стою я, а не католик-австриец; мне будет гораздо труднее, чем католику, опровергнуть такое обвинение. Кроме этих личных затруднений есть ещё особенное, именно то, что конкордат по своей форме составляет международный трактат.