Грегор Самаров – Европейские мины и контрмины (страница 94)
— При котором Австрия сделала то, что древние римляне так метко выразили в словах:
— Правда, истинная правда, — сказал фон Бейст, — но при отмене конкордата законодательным путём — Рим, конечно, не согласится на это добровольно, — я встречу несравненно большие трудности, чем всякий другой, которого нельзя заподозрить в религиозной неприязни к католической церкви.
— И поэтому вы, ваше сиятельство, отказываетесь от этой задачи? — спросил Гискра. — Хотите обречь всю деятельность, при самом её начале, на бесплодие? Ибо не может быть и речи о возрождении Австрии, пока свободное движение духа не сбросит оков конкордата!
— Конечно, я не откажусь, — отвечал фон Бейст, — меня пугает не личная неприязнь — я уже привык к ней и сумею сносить её впоследствии, но я не желал бы, чтобы рядом с другими препятствиями явилось ещё новое, обусловленное моей личной инициативой. Если палата депутатов…
— Возьмёт на себя почин! — сказал Гискра. — Зная, что этим оказывается поддержка правительству, вашему сиятельству, палата станет действовать тем сильнее и решительнее! Мюльфельд, генерал-суперинтендант Шнейдер, станут с особенной ревностью возвращаться к этому делу.
— В таком случае моя программа предначертана, — сказал фон Бейст, — я должен серьёзно заняться вопросом, поднятым палатой депутатов и предложенным правительству. Итак, — продолжал он, улыбаясь, — мы пришли к полному соглашению и в отношении этого пункта вашей программы.
— И если ваше сиятельство не сделает для Австрии ничего, кроме освобождения народного духа от усыпительных оков конкордата, то ваше имя вечно станут благословлять в Австрии.
— Теперь вы не будете опасаться работать вместе со мной для исцеления больного государственного тела? — спросил фон Бейст с довольным выражением.
— Нисколько, — отвечал Гискра, — если ваше сиятельство решились твёрдо и неуклонно идти по тому пути, который признали вместе со мной самым истинным.
— Да, я решился, — сказал фон Бейст. — Я всегда питал безмолвную надежду, — продолжал он после минутного размышления, — что мне удастся не только прийти к соглашению с либеральными партиями, прежней оппозицией, но и привлечь к плодотворной деятельности могучие силы, которые доселе тратились в бесплодной борьбе этих партий. После беседы с вами, — продолжал он с вежливым поклоном, — надежда эта оживилась Я чужестранец, польщённый тем, что мне доверили столь трудную задачу, я могу окружить себя первыми и лучшими умами государства — неужели не сбудутся мои надежды?
— Ваше сиятельство считает это осуществимым? — спросил Гискра с некоторым удивлением. — Вы считаете возможным в Австрии парламентское министерство бюргеров?
— Будучи глубоко убеждён в свободном и высоком уме нашего всемилостивейшего государя, я не могу иметь каких-либо сомнений, если только бюргеры захотят вступить на придворный паркет.
— Я не знаю честолюбия, которое стремится к наружному блеску, — отвечал Гискра просто и серьёзно, — но знаю то честолюбие, которое желает служить по мере сил своему отечеству, и если мои воззрения и цели найдут высочайшее одобрение, то я всегда буду готов вступить в правительство.
— А ваши политические друзья? — спросил фон Бейст. — Мне кажется, что между ними я найду готовых и пригодных людей, например Гербста. Но есть ещё один вопрос, — продолжал он, — насколько именно палата господ будет в состоянии усвоить требования времени?
— Имеете ли вы, ваше сиятельство, сведения об этом?
— Князь Ауерсперг, — сказал фон Бейст, — первый рыцарь государства, как его называют, глубоко сознает необходимость свободного движения, а влияние его велико.
— Действительно, при открытии палаты господ князь в общих чертах представил мастерскую картину положения империи и развил задачи рейхсрата, — сказал Гискра. — Если его влияние будет поддержано двором, то плодотворное содействие палаты господ станет возможностью.
— Итак, возьмёмся мужественно за нашу задачу. Подготовьте людей, которых надеетесь собрать около себя, а я, со своей стороны, подготовлю почву в ином направлении и надеюсь, что в непродолжительном времени из недр возрождённой общественной жизни возникнет новое правительство Австрии, которому вы наперёд дали прекрасное благородное название министерства бюргеров.
Гискра встал и крепко пожал руку фон Бейста.
— Следовательно, этот час не потерян для моего австрийского отечества, — сказал он с тёплым чувством.
Фон Бейст проводил его до дверей.
— Надеюсь, — сказал он, — что мне удастся окружать себя подобными личностями и найти твёрдую опору в рейхсрате — тогда, — прошептал он с улыбкой, — здешний центр тяжести будет настолько силён, что сможет бороться с Пештом, и овладеть моим наследством будет не так легко и скоро, как надеются. Теперь к императору!
Министр уложил свои бумаги в большой портфель и позвонил:
— Виц-мундир и орден Стефана! — приказал он вошедшему камердинеру и отправился в свою уборную.
Со времени прошлогодней катастрофы, которая так глубоко потрясла в основании разнородную монархию, в кабинете императора Франца-Иосифа не произошло никакой перемены. В обширных владениях габсбургского дома изменилось всё: исчезло правительство, которое в замкнутой ограниченности и близоруком высокомерии традиционного могущества Австрии довело страну до великого бедствия; новая автономная жизнь проникала в пылкую венгерскую нацию, рядом с немецкими имперскими областями, наследием прежних германских императоров.
Как прежде железная корона Ломбардии выпала из блестящей короны габсбургского дома, так точно теперь царица Адриатического моря, гордая Венеция, была уступлена новому итальянскому королевству; во всех областях Австрии веял могучий и животворный дух свободы, и медленно раскрывалась, всё шире и шире, пропасть между старым Римом и новой Австрией.
Всё это произошло во внешнем мире, в быстро несущейся жизни государства, но здесь, в тихих императорских комнатах, где зарождались все эти события и распространялись до крайних пределов империи, где сосредоточивались все нити, где так разнообразно и пестро соединялись все скорби и надежды, все помышления, желания и стремления, здесь всё осталось по-прежнему. Гвардеец-стрелок стоял у дверей в древней, обширной приёмной; в светлом кабинете сидел император в серой шинели у своего письменного стола, ревностно занимаясь просматриванием множества лежавших пред ним бумаг, на полях которых он делал заметки.
Только на лице императора замечались следы времени, которое в краткий промежуток принесло такие глубокие перемены в строе политического мира. Император не постарел, здоровьем и силой цвело его лицо, но последнее утратило свою прежнюю гордую самоуверенность и приняло выражение безмолвной покорности, которое производило б грустное впечатление, если бы не соединялось с ясным, спокойным выражением твёрдой, сильной воли, высокого решительного духа. Лицо императора было точным изображением австрийской империи: скорбь о тяжком, гибельном падении, спокойная решимость оправиться от удара и достигнуть счастливой и светлой будущности, ни одной весёлой, шаткой надежды, но твёрдая вера в достижение цели, стоящей в конце долгого, утомительного пути.
Император внимательно прочитал одну из бумаг, потом бросил её на стол и в задумчивости откинулся на спинку своего простого стула.
— Епископы видят наступающую бурю против конкордата, — сказал он, — и заклинают меня не разрывать старинных уз, связывающих Австрию с церковью и Римом! Правда, — продолжал он задумчиво, — в Австрии пробудился новый дух, сильно восстающий против владычества Рима, и я вижу приближение момента, когда откроется явная борьба, и я должен буду выбирать между силой, владевшей умами в течение минувших веков и тесно связанной с историей моего дома и государства, и между новой силой, которая победоносно овладевает нынешними умами. Мощь и влияние Рима служат истинным основанием положения Австрии, на этом фундаменте предстоит вновь создать будущность Австрии — так говорят епископы. Но, — прибавил он, быстро встав и сделав несколько шагов по комнате, — где была эта сила, когда гибла Австрия, почти разрушенная могучим натиском прусских масс? Защитили меня Рим и его сила от горького унижения подписать Пражский мир?
Он стиснул зубы и мрачно смотрел вниз.
— Заглянув в историю Австрии, — продолжал он, — я вижу, что великая Мария-Терезия, так непоколебимо и твёрдо стоявшая за Рим и его владычество, не сохранила Силезии. Рим бросил перуны своего проклятия в прусского короля с его острой шпагой и злым пером, но прекрасная Силезия всё-таки была отдана! И разве не пылкие друзья Рима проповедовали несчастную войну, которая стоит мне богатых провинций и потрясла в самом основании мою империю? Конечно, я добрый католик, — сказал он вполголоса, — и Господь, читающий в сердце, знает, как верен я святой религии моих предков, но могут ли духовные лица простирать руку к светской области, может ли владычество церкви основываться на беспробудном сне духа народов?
Он опять стал ходить по комнате.
— Отовсюду я слышу, — сказал он, остановившись и опершись рукой на письменный стол, — отовсюду я слышу, что умственное возвышение Австрии, которое должно поставить её в уровень с Пруссией, невозможно до тех пор, пока конкордат предаёт умы народа в руки духовенства, и многое, многое, виденное и замеченное мною самим говорит мне, что в доходящих до меня голосах заключается истина. И однако, — продолжал он, качая головой, — в мире веет дух неверия, равнодушия, атеизма, более и более отвлекает сердца от вечного источника спасения, от неистощимой сокровищницы божественной милости. Не будет ли весь мир объят этим духом зла, имеющим в своём распоряжении столь много средств для обольщения, когда у церкви отнимется оружие, которым она защищает слабые умы от покушений ложного просвещения? Не утрачен ли рай через вкушение плодов от древа познания добра и зла?