Грегор Самаров – Европейские мины и контрмины (страница 95)

Голова его опустилась на грудь, он долго стоял в глубокой задумчивости:

— Но необходима ли для церкви, желающей сохранить своё владычество, сила светской руки? — сказал он потом. — Разве нет у неё духовного оружия, чтобы завоёвывать умы? И если она лишилась этого оружия или не умеет употреблять его, то может ли светская власть упрочить её владычество?

Он покачал головой, как бы желая разогнать противоречивые мысли, и сделал несколько шагов к окну, устремив печальный взгляд на синее небо, которое сияло в весеннем солнечном свете.

— Опять наступил момент, — сказал он сдавленным голосом, — когда необходим мне друг, который служил бы своим ясным и могучим умом, как Меттерних или Кауниц, когда-то стоявшие у престола моих предков. И какой человек стоит около меня? Я удивляюсь его тонкому уму, который блещет и сверкает разноцветными лучами, как бриллиант, но есть ли при этом блеске твёрдость и крепость алмаза? И главное, беспристрастен ли и свободен его взгляд, чтобы найти истинную дорогу в этом вопросе, который грозно восходит на горизонте будущего? Он иностранец, протестант! — промолвил император глухо. — Величие Австрии составляет для него отвлечённый предмет, задачу обязанности, цель честолюбия, но не близкое к сердцу, вошедшее в кровь и плоть дело. И церковь, её предназначение и права — может ли всё это быть святым для него, который считает догматы католической церкви заблуждением?

Постучали во внутреннюю дверь.

Император быстро обернулся и с недовольны видом встретил своего доверенного камердинера Дуба, который, отворив дверь, сказал:

— Её императорское высочество эрцгерцогиня София изволит всходить на лестницу.

Поражённый император опустил глаза.

— Не разрешится ли сомнение устами матери? — прошептал он едва слышно и потом быстро пошёл навстречу эрцгерцогине. В дверях салона показалась уже благородная фигура с тонкими, болезненно-нежными чертами, большими кроткими, печальными и умными глазами, с чёрным кружевным платком на голове, в тяжёлой тёмной одежде с белыми кружевами; несмотря на лета и хилость, она сохранила горделивую осанку.

С рыцарской любезностью и детской почтительностью поднёс император руку эрцгерцогини к своим губам и запечатлел искренний поцелуй, между тем как глаза царственной женщины, обыкновенно строгие, смотрели с материнской гордостью на красивого монарха-сына.

— Моя бесценная мать оказывает мне честь своим посещением, — сказал Франц-Иосиф, подавая эрцгерцогине руку и ведя её в кабинет, — зачем ты трудилась идти сюда и не приказала мне явиться к тебе?

Эрцгерцогиня села в кресло, подвинутое сыном.

— Я нетерпеливо желала видеть тебя, мой сын, — сказала эрцгерцогиня чистым, но слабым голосом, — я тревожусь и беспокоюсь — мне снился тяжёлый, мучительный сон, снился Максимилиан, бледный, в белой одежде, обрызганный кровью. Я три раза засыпала, и три раза снился мне один и тот же сон. Получил ты сведения о брате? — спросила она, тоскливо смотря на императора.

Лицо Франца-Иосифа, стоявшего перед матерью, омрачилось; он грустно опустил глаза и сказал глухим голосом:

— Новых известий нет. Что Максимилиан лишился престола, это не подлежит никакому сомнению, но жизнь его в безопасности — правительство Соединённых Штатов делало представления Хуаресу, и Меттерних пишет, что Наполеон употребит все силы, чтобы не совершилось печальной катастрофы.

На лице эрцгерцогини явилось выражение неописуемой горечи.

— Наполеон! — вскричала она, пожимая плечами. — Наполеон, этот злой гений Австрии, возмутивший против нас и поддержавший Италию, который в минуту нашего бедствия в минувшем году сумел только отнять у нас последние владения на Аппенинском полуострове, пропитанном немецкой и австрийской кровью. Наполеон, завлёкший твоего брата в Америку своими лживыми уверениями, чтобы придать вассальному французскому государству блеск габсбургского имени! Он, лукаво и низко покинувший впоследствии Максимилиана, хочет спасти его? О, мой сын! если ждать твоему брату спасения от Наполеона, то его гибель неизбежна!

— Но что я могу предпринять? — сказал Франц-Иосиф, сделав несколько шагов и остановившись опять перед матерью. Власть Австрии не распространяется за океан, имея значение в Адриатическом море, мой флот не в силах поддерживать моей воли в далёких морях, и только одна Франция может оказать помощь.

Эрцгерцогиня поникла головой и закрыла руками глаза.

— Как ни прискорбна для всех нас судьба Максимилиана, — продолжал император, — нельзя, однако ж, не сознаться, что он сам виноват — его предостерегали и увещевали не всходить на этот жалкий трон дикарей. Я, со своей стороны, не упускал случая предостерегать его, и если честолюбие побудило брата к этому фантастическому предприятию, то можно только сожалеть о печальном исходе, но обвинять следует только его одного.

Император говорил спокойным и почтительным тоном, но лёгкое дрожание голоса свидетельствовало о его внутреннем волнении.

Эрцгерцогиня отняла руки от глаз; она грустно смотрела на императора.

— Мой сын, — сказала она медленно, почти торжественным тоном, — пусть в эту минуту живёт в твоём сердце только одно чувство, чувство старой любви к твоему брату, такому же моему сыну, как ты. И помни, что страшная катастрофа в отдалённой стране задевает честь Австрии, честь габсбургского дома. Сердце Максимилиана всегда было горячо и неизменно предано Австрии, он с прискорбием оставил отечество, которое, как ему казалось, было тесно для развития его сил и не представляло для его деятельной души случаев к великим подвигам.

— Бедный Макс, — сказал император печально, — он не хотел возвратиться, когда рухнули все опоры его правления, когда своим ясным рассудком он понял невозможность исполнить свою задачу — я понимаю это, хотя и сожалею о нём, и что же? — вскричал он горько. — Дошло до того, что потомок римского императора, вытесненный из Германии, должен ещё вымаливать у европейских держав помощь для спасения жизни его брату!

— Вымаливать у Наполеона! — сказала эрцгерцогиня со строгим, почти упрекающим взглядом.

— Но как же поступить иначе? — вскричал император. — Только одна Северная Америка может воздействовать в пользу Максимилиана, и, несмотря на продолжающееся неудовольствие, в Вашингтоне обращают большое внимание на желания Франции.

— Мне кажется, — сказала эрцгерцогиня, — что одно слово России побудит североамериканское правительство к более горячему заступничеству, нежели всё желание Наполеона.

— России? — вскинулся император. — России, которая не простит нам Севастополя, которая в каждом бедствии Австрии видит только справедливое наказание за нашу неблагодарность?!

— Ты ошибаешься, — продолжала эрцгерцогиня, — я твёрдо убеждена, что если ты протянешь руку императору Александру, то всё будет предано забвению, и воскреснет старинная дружба между обоими государствами. Может быть, настоящее положение Максимилиана представляет случай к личному сближению, и ты можешь одновременно спасти брата и приобрести для Австрии сильного и надёжного союзника.

Император задумчиво опустил голову.

— Но какое унижение! — прошептал он. — Однако Бейст говорит то же самое!

— Бейст? — вскричала эрцгерцогиня с некоторым удивлением. — Было б удивительно, если бы его мнения сходились с моими, хотя бы в одном пункте.

— Он сильно желает соглашения и лучших отношений к России и надеется, что ему удастся отвлечь петербургский кабинет от Пруссии и побудить его к союзу с Австрией и Францией.

— Отвлечь Россию от Пруссии! — воскликнула эрцгерцогиня, в сильном волнении поднимая голову. — Это одна из тех мудрёных комбинаций, которые приходят в голову лицам, оторванным от почвы действительности и, — прибавила она с насмешливой улыбкой, — ничего не понимающим в политике. О, я хорошо знала, — сказала она с лёгким вздохом, — что мои мысли никогда не могут совпасть с умозрениями фон Бейста.

— Но, — возразил император почти робко, — отношения к России стали дружественнее в последнее время, их можно ещё улучшить, и кажется, что Франция также склонна отменить некоторые из ограничений, поставленных России на Чёрном море после крымской кампании, только французские предложения до того широки, что едва ли будут приняты, да и самое исполнение их может вызвать опасное волнение на наших границах.

Эрцгерцогиня посмотрела на императора молча и проницательно.

— Мой сын, — сказала она потом медленно и спокойно, — ты знаешь моё твёрдое и непоколебимое правило никогда не вмешиваться в политику и не предлагать тебе своих советов, но как теперь мы коснулись политики и притом в отношении такого пункта, который кажется мне особенно важным для твоего дома и государства, то я раз и навсегда выскажу тебе своё мнение об этом пункте, но не с целью заводить прения — ты выслушаешь, обсудишь и потом станешь действовать по внутреннему своему убеждению. Я не требую, чтобы моё мнение считали непреложно истинным и чтобы неуклонно следовали ему.

Император подвинул стул к эрцгерцогине, сел и с напряжённым вниманием взглянул на серьёзное лицо матери.

— Я, — сказала последняя, — как уже много раз говорила тебе, искренно сожалела о несчастной и плохо рассчитанной войне минувшего года. Конечно, я всегда питала искреннее желание сохранить за Австрией её положение в Германии, но тем не менее была убеждена, что достигнуть этого возможно только при тесном и прочном союзе с Пруссией, союзе, исключающем возможность всякого столкновения, ибо при первом конфликте наше низложение было неизбежно.