Грегор Самаров – Европейские мины и контрмины (страница 92)

Фон Бейст в задумчивости и рассеянности кивнул головой и протянул руку фон Гильза, который удалился с почтительным поклоном.

Министр опять сел в своё кресло и, опершись на ручки последнего, погрузился в мрачную задумчивость.

— И без того много затруднений, — сказал он со вздохом, — а тут ещё к политике примешались финансовые вопросы! Я не могу помочь Ланграну — нет ли для этого другого способа?

Он замолчал.

Внутренняя дверь отворилась с лёгким шумом.

— Фрейлейн Гальмейер спрашивает, угодно ли вашему сиятельству принять её? — сказал камердинер.

Фон Бейст встал; весёлая улыбка появилась на его озабоченном лице.

Он вынул из кармана часы и, взглянув на них, сказал:

— Уже поздно. Я, впрочем, готов видеть фрейлейн, но скажите ей, что…

— Что Пепи не должна сидеть долго, — сказала Гальмейер весёлым голосом.

Камердинер отошёл в сторону, и в кабинет влетела Гальмейер в простом весеннем туалете.

Министр протянул ей руку.

— Я не отниму у вашего сиятельства много драгоценного времени, — сказала прихотливая актриса, большие умные глаза которой горели резвой весёлостью, — я только что приехала из Пешта взглянуть, как обходятся без меня неблаговоспитанные венцы, и не хотела упустить случая напомнить о себе вашему сиятельству — вы всегда были милостивы ко мне — и я опасаюсь, не забыли ль вы меня.

— Резвая и милая Пепи не может опасаться этого, — сказал фон Бейст с улыбкой, взяв со стола фотографию и подавая её Гальмейер, которая увидела своё весёлое и озорное лицо, выглядывавшее из-под круглой шляпки с цветами. — Вы видите, — продолжал фон Бейст, — если бы у меня была слишком плохая память, то мои воспоминания освежались бы этим портретом — правда, слабой заменой живому оригиналу.

— Очень хорошо с вашей стороны, — сказала Гальмейер откровенно, — что вы поставили мой портрет на своём письменном столе, — меня берёт дрожь при мысли обо всех скучных, пустых актах, лежащих пред вами, и обо всех несравненно скучнейших и пустейших людях, которые приходят сюда и мучают вас своими сморщенными и пыльными чиновничьими лицами. Она сделала такую серьёзную и торжественную гримасу, составлявшую пресмешной контраст с её лукавыми глазами, что фон Бейст громко засмеялся.

— Вот видите, — говорила она дальше, — как хорошо, что вы можете изредка взглядывать на мой портрет — это приводит вас в хорошее расположение духа.

— С которым приходят и хорошие мысли, — заметил фон Бейст.

— Кажется, у вашего сиятельства никогда не бывает недостатка в хорошем расположении духа и в хороших мыслях, я уже заметила это, как только вы приехали сюда, — сказала она серьёзно, — вы совсем не такой человек, как другие сиятельства и министры, есть в вас нечто…

— Что же это за нечто? — спросил фон Бейст, бесконечно довольный оригинальным комплиментом, который сделан ему таким своеобразным способом.

— Сейчас скажу, — отозвалась Гальмейер.

— Не знаю, — заметил фон Бейст с резким саксонским выговором, — но в мою бытность в Дрездене говорили…

— А я знаю, — сказала Гальмейер. — Видите ли, все большие господа, такие важные, неприступные, каких даже нельзя представить на сцене, надуваются так, — она произнесла с чрезвычайно комической важностью, — и потом корчат такие лица, длинные, спесивые, и говорят то, что ничего не делают, да, кажется, ничего и не думают — они, как шкаф, постоянно запертый, в котором каждый предполагает найти чудеснейшие дорогие вещи, но в котором, если случайно заглянуть в него, нет ничего, ровно ничего, кроме старой пыли!

Она щёлкнула пальцами.

— Вы же — совсем иное дело, — продолжала она с откровенным видом, — у вас все ящики выдвинуты, каждый может заглянуть в них, и они полны прекраснейших, милых, чудесных вещиц. Я почти теряю рассудок при мысли, как вы можете утрачивать хорошее расположение духа, когда обладаете столькими великими и прекрасными вещами.

Фон Бейст улыбнулся.

— В этом меня часто упрекают ваши серьёзные люди с торжественной миной, — сказал он. — Однако, говоря мне такие любезности, вы можете сделать меня тщеславным.

— Ни слова больше не скажу! — вскричала Гальмейер. — Я пришла поговорить с вашим сиятельством о важном деле, — прибавила она серьёзно.

— Для того чтобы и у меня вытянулось лицо, как у других? — спросил фон Бейст шутливо.

— На одну минуту — ничего не значит, — сказала Гальмейер, — у меня серьёзная просьба к вашему сиятельству.

— Наперёд обещаю исполнить её, — сказал министр любезно.

— Не торопитесь обещать, потому что я поймаю вас на слове, — заметила актриса.

И, подойдя к нему, она положила руку ему на плечо, подняла глаза с молящим выраженьем и сказала убедительным тоном:

— Прошу вас, достаньте мне мужа, но поскорее, и чем скорее, тем лучше. Я хоть сейчас готова выйти замуж!

Фон Бейст вскочил в удивлении.

— Не понимаю, — сказал он весёлым тоном, — как я могу исполнить вашу просьбу — эти прелестные глаза окажут вам большую помощь, если вы действительно хотите наложить оковы на свою свободу.

— Я не хочу накладывать оков! — вскричала Пепи, топнув ногой. — Напротив, я хочу избавиться от оков, которые мучают и злят меня. Видите ли, я ангажирована в Карлтеатр, откуда меня не отпускают, а я не хочу больше играть в Вене пред этой неблагодарной, злоречивой скучной публикой — мне ничего не остаётся, как выйти замуж, ибо замужество прекращает, по театральным законам, действие контракта — тогда я буду свободна ехать в Пешт, где публика гораздо любезнее.

Фон Бейст бросился в кресло и хохотал до слёз.

— Я, — продолжала Гальмейер в сильном волнении, — всегда смеялась над глупыми женщинами, вообще желавшими выйти замуж, над Фонтлив, у которой теперь князь, и над Гробекер, которая никак не может удержать своего испанского герцога, но теперь я готова выйти замуж за князя, герцога, банкира или подпоручика — за кого хотите, лишь бы выйти замуж и принудить Ашера отпустить меня из Карлтеатра.

— Однако вы не подумаете, — сказал фон Бейст, — чтобы я захотел помочь вам оставить Вену, — что вам делать в Пеште?

— О, там очень хорошо! — запротестовала Гальмейер. — И я посоветую вашему сиятельству отправиться туда же. Венцы ничего не стоят и будут так же неблагодарны к вам, как были неблагодарны ко мне — заберите свою лавочку: правительство, парламент — всё, и перенесите, как говорят журналисты, центр тяжести в Пешт — тогда у венцев останется только то, чего они заслуживают.

Фон Бейст стал серьёзен и задумчив.

Вошёл чиновник через дверь из большей приёмной в государственной канцелярии и сказал:

— Господин Гискра.

Фон Бейст встал.

— Опять испортит хорошее расположение духа у вашего сиятельства, — сказала Гальмейер, — а тогда вы не достанете мне мужа!

— Обещаю вам подумать об этом, — отвечал фон Бейст, — но вы прежде обсудите сами хорошенько. Во всяком случае, я опять скоро увижусь с вами.

— Я напомню вашему сиятельству мой просьбу, — сказала Гальмейер, беря протянутую ей руку министра, — и попомните моё слово, вы ещё узнаете неблагодарность венцев!

Она выбежала через внутренние двери.

— Неблагодарность, — сказал фон Бейст в раздумье, — где же благодарность? Он вздохнул и, наклонив голову и устремив взоры вниз, простоял несколько минут в задумчивости. Потом он поднял голову и с ясным, спокойным выражением на лице сказал:

— Может ли государственный муж требовать благодарности? Единственная ценная для него награда заключается в свидетельстве совести, что он сделал всё возможное. Следовательно, за работу, чтобы заслужить эту награду. Маленькая весёлая Пепи права: хорошее расположение духа — важная вещь, её болтовня развеселила меня. Теперь позовём этого мужа, который, надеюсь, станет моим помощником в трудном деле возрождения Австрии.

Он позвонил в колокольчик, и через несколько минут чиновник ввёл Гискра в кабинет.

Президент палаты депутатов взял, с некоторой сдержанностью, протянутую ему руку министра и сел по его вежливому приглашению.

Крупные, умные, но суровые и отчасти бюрократически чопорные черты лица либерального парламентского президента, его плотная, несколько дородная фигура, составляли замечательную противоположность с открытым и весёлым лицом фон Бейста и с его развязной осанкой.

— От души благодарю вас, — начал фон Бейст, — что вы по моему желанию согласились на личные переговоры. Надеюсь, мы сегодня найдём надлежащие основания к соглашению, а при дальнейших беседах увидим много исходных пунктов для общего труда над созиданием австрийской конституционной жизни.

— Я всегда готов служить этому делу, — отвечал Гискра, — хотя я находился в оппозиции к прежнему правительству, но это ещё не значит, что я был противником правительства, тем менее такого, во главе которого стоит ваше сиятельство, и в котором я замечаю два существенно важных условия, правильное понимание и твёрдую, непреклонную волю. При существовании этих двух условий можно надеяться на хороший исход, хотя преодоление препятствий не совершается так быстро, как бы мы того желали.

— В вашей речи я, к величайшему своему удовольствию, заметил умеренность и дружескую внимательность к тяжёлым задачам нового правительства, тем более тяжёлым, что существуют столь многие традиционно укоренившиеся воззрения, и за это приношу вам особенную благодарность, — сказал фон Бейст важно.