Грегор Самаров – Европейские мины и контрмины (страница 90)

— Этот непроницаемый игрок придаёт политике пренеприятный оборот, — сказал наконец фон Бейст со вздохом, — на французском троне он не покидает тех тёмных путей, которыми шёл для достижения этого престола! Я надеялся, — продолжал он, — что разумный, удовлетворяющий интересы всех сторон пересмотр некоторых пунктов восточных договоров отнимет у вопроса его угрожающий характер и в то же время улучшит и смягчит натянутые отношения между Австрией и Россией. Но это внезапное предложение, сделанное из Парижа и во многом превышающее наши, расстраивает всю игру и ставит Австрию в положение, совершенно противоположное тому, какое было бы желательно для неё!

— Но именно эта чрезмерность и ставит весь вопрос вне пределов дипломатии, — заметил Гофманн.

— А почва для Австрии остаётся по-прежнему негодной, — сказал фон Бейст, качая головой, — для Англии и Турции мы становимся такой державой, которая возбуждает неприятные для них обеих вопросы, а Россия видит в нас препятствие для исполнения своих желаний, ибо, не желая возжечь на всех своих пределах страшную войну, мы не должны принимать этих французских предложений. В христианских же вассальных государствах волнение особенно сильное, — сказал он, мрачно сжимая губы, — опасность увеличивается, и Австрия изолирована более, чем когда-либо.

— Нельзя ли в Париже обратить вовремя внимание на это? — заметил Гофманн. — Какова цель подобной политики Наполеона? Ведь он настойчиво добивается нашего союза?

— Цель его ясна, — сказал фон Бейст, с тонкой улыбкой, — он хочет отнять у Австрии всякий путь к иным союзам, хочет принудить нас действовать вместе с ним, изолируя для этого нас во всех отношениях. В настоящую минуту это ему удалось. Я также хочу быть в союзе с Францией, — продолжал он с большей живостью, — но на разумных, ясных условиях, теперь же я не вижу ничего ясного со стороны Франции. Счастливо устранённый люксембургский вопрос…

— Сейчас получено известие, — заметил Гофманн, — что вскоре обменяются ратификациями, затем начнётся очищение крепости…

Фон Бейст кивнул головой.

— Во всяком случае, это дело доказывает, что Наполеон, стремясь изолировать нас, сам хочет сохранить свободу действий во всех отношениях. Дружественное расположение к России, одновременное пребывание в Париже императора Александра и прусского короля — во всём этом общественное мнение видит уже союз, — сказал Гофманн.

— Кто знает… — проговорил фон Бейст задумчиво, — общественное мнение часто прозорливее дипломатии. Может быть, его инстинкт находит здесь менее фактов, чем намерений. По крайней мере я думаю, что император Наполеон мысленно не очень далёк от такого союза, и это именно обстоятельство побуждает меня быть осторожным и сдержанным в отношении него. Вступить в союз с Францией мы можем не иначе, как на прочном основании, и не без Италии, а это, — продолжал он со вздохом и пожимая плечами, — представляет ещё некоторые затруднения, впрочем, они постепенно исчезают, потому что близкий брак между представителями обоих домов можно считать уже делом решённым.

Он погрузился в размышления.

— Во всяком случае, попытка воспрепятствовать одновременному приезду государей в Париж не принесёт нам никакого вреда, — сказал он потом, — Австрии преимущественно необходимо внушить доверие к своему внутреннему и внешнему усилению и добиться кредита, зависящего от этого доверия, — прибавил он со вздохом, — а если означенная встреча государей вызовет в Европе только мнение об опасной изолированности Австрии, то уже этим самым она сильно повредит нам. В Берлине много раз выражали желание установить дружеские отношения и предать забвению все неудовольствия, могущие остаться от минувшей войны. Мы можем воспользоваться этим поводом и сообщить графу Вимпфену, чтобы он конфиденциально выразил некоторые опасения об одновременном прибытии в Париж русского императора и прусского короля. Потрудитесь составить об этом депешу.

— Сейчас, ваше сиятельство, — отвечал Гофманн.

— Но конфиденциально, только при удобном случае, следует коснуться этого дела, так чтобы мы могли вполне игнорировать его, когда наша попытка не будет иметь успеха, чего я почти опасаюсь. Только в том случае, когда будут существенные основания для общей политики с Францией, когда император поедет в Париж, уже должны быть определены главнейшие пункты, иначе при тайной игре Наполеона и прирождённой замкнутости нашего государя встреча будет безуспешна.

— Не будет ли лучше, — сказал Гофманн нерешительно, — если его величество отправится в Париж до прибытия императора Александра и короля Вильгельма?

— Нет, — отвечал фон Бейст с живостью, — тогда посещение будет совершенно безуспешно, да и тайные мысли Наполеона воспрепятствовали бы всякому соглашению. Император поедет после прибытия других государей. Или Наполеон достигнет чего-нибудь, и тогда мы ясно увидим положение и поведём, сообразно с ним, свою игру; или же замыслы Наполеона не осуществятся, и он сделает определённые предложения. Италия же, — продолжал он, — вот главный пункт, без Италии невозможен наш союз с Францией. Однако, — фон Бейст переменил предмет разговора, — нота Меттерниха ещё не вся прочитана.

— Князь сообщает ещё, — сказал Гофманн, — что вопрос о раштаттском гарнизоне стал источником для обмена депешами между Парижем и Берлином. Ваше сиятельство припомнит…

— Да, — прервал его фон Бейст, — я, со своей стороны, не хотел возбуждать этого щекотливого вопроса, потому что не желаю в настоящее время никаких неприятных объяснений с Пруссией. Наполеон был крёстным отцом пражского трактата, пусть же он и наблюдает за его точным исполнением! Итак?

— Под предлогом молвы, будто Пруссия хочет поместить в Раштатте выведенные из Люксембурга войска, Франция заявила в Берлине, что не признает за Пруссией права держать гарнизон в баденской крепости, что это обстоятельство противоречит как букве, так и духу пражского трактата.

— И получен ответ? — спросил министр с живостью.

— Граф Бисмарк тотчас отвечал обязательно, — продолжал Гофманн, — что в настоящее время его правительство не намерено держать войска в Раштатте, но что имеет на то право в силу оборонительного и наступательного договора с Баденом. При этом прусский министр вежливо и ясно высказал, что единственными судьями об исполнении пражского договора он считает только те державы, которые подписали означенный трактат, а именно — Австрию.

Фон Бейст несколько раз кивнул головой в задумчивости.

— Это похоже на него, — сказал фон Бейст вполголоса, — хочет вызвать меня, но это не удастся ему! И Наполеон…

— Бенедетти поручено, — продолжал Гофманн, — заявить прусскому первому министру, что ввиду его фактического объяснения французское правительство не имеет никакого повода подвергать вопрос дальнейшему обсуждению, но удерживает за собой право вопроса о принципах. Маркиз де Мутье заметил князю Меттерниху, что император нашёл невозможным касаться далее этого вопроса, практически не имеющего никакой важности в настоящую минуту, ибо предстоит вскоре прибытие прусского короля в Париж, и император находит неучтивым поднимать в такую минуту прения и щекотливые вопросы о принципах.

— Постоянно двойная игра и полумеры! — вскричал фон Бейст. — В то же время вы видите, как много надежд он возлагает на прибытие короля, всё это окончится тем, что в один прекрасный день Пруссия займёт Раштатт, и тогда Наполеон станет перед альтернативой: или начать войну, к которой нисколько не приготовлен, или молча принять свершившийся факт.

Он замолчал на несколько минут.

— Третьего дня вы говорили о брошюре «L'Autriche a la recherche de la meilleure des alliances»[67], — сказал он потом. — Я прочитал её, — продолжал фон Бейст, взяв лежавшую на столе брошюру и перелистывая её, — она написана удивительно ясным и изящным французским языком, следовательно, предназначалась не для здешней публики, а для высших кругов европейской дипломатии. Автор высказывает своеобразные мысли: бесполезность всякого союза с Францией, разрешение восточного вопроса сообща с Германией и в соглашении с Россией. Имеете ли вы какие-нибудь сведения, кому принадлежит эта брошюра?

— Нет, — сказал Гофманн, — издатель умолчал об имени автора. Предположения различны, я, со своей стороны, думаю, что автор принадлежит к немецко-австрийской аристократии, быть может, живёт в Берлине…

Фон Бейст улыбнулся.

— По-моему, надобно искать в Пеште, — сказал он с многозначительной улыбкой, — из его мыслей можно вывести заключение, что центр тяжести следует перенести в этот город. Но в настоящую минуту для меня приятно, если высказываются и разрабатываются подобные идеи; они помогают несколько обуздать тех, кто в чрезмерной своей ревности хочет довести нас до политических действий и не желает ждать, пока созреют планы, которые одни могут восстановить могущество и величие Австрии. Во всяком случае, — прибавил он с улыбкой, — напечатайте в журналах предположение, что эта брошюра написана по моему распоряжению или даже мной самим — она очень близка к моим мыслям, даже если это несколько удивит автора. Привели вы акты в порядок для доклада его величеству? — спросил он потом. — Я должен ехать во дворец по поводу венгерской коронации.