Грегор Самаров – Европейские мины и контрмины (страница 89)
— Я в распоряжении вашего величества, — сказал маршал с поклоном, — хотя едва ли прибавлю что-либо новое к столь справедливым и глубоко обдуманным идеям маршала Ниэля.
— Базен приедет, — сказал император, — надеюсь услышать и его мнение, он уже проехал Гибралтар…
Герцог молчал.
— До свиданья, дорогой маршал, — сказал император, — надеюсь видеть герцогиню.
— Она в другом салоне, — отвечал маршал, — и сочтёт за счастье выразить своё уважение вашему величеству.
Наполеон кивнул головой, маршал отошёл.
Император обвёл взглядом стоявших вблизи лиц и потом подошёл к высокому молодому человеку атлетического сложения, с густыми, чёрными волосами и с крупными, но красивыми и умными чертами лица, который, заметив приближение Наполеона, пошёл ему навстречу и остановился с глубоким поклоном.
— Как здоровье, горячая голова? — сказал император с ласковой улыбкой. — Вы макаете перья в пламя и ставите мою дипломатию в неловкое положение.
— Государь, — отвечал Поль Касаньяк, молодой редактор «Pays», — мне кажется, пресса была б чрезвычайно полезна, вашему величеству, если бы каждый журналист высказывал своё истинное и настоящее убеждение. У меня есть своё убеждение, и я высказываю его.
— Я уважаю каждое убеждение, — сказал император, благосклонно глядя на могучую фигуру и открытое лицо молодого человека, — особенно убеждение такого доброго француза и преданного друга, как вы, но вы молоды, а в молодости кровь горяча и пульс бьётся скорее, чем бы следовало для направления судеб народа. Кто хочет управлять, тот не должен увлекаться, даже дорогими для сердца чувствами.
— Без сомнения, мудрость вашего величества решит самым лучшим и достойным образом, — сказал Касаньяк, — но, — продолжал он с несколько дерзкой откровенностью, — ваше величество найдёт естественным, что моя кровь закипает, когда я вижу, что в Европе начинают делать всё, что угодно, не спрашивая Франции, и что у нас здесь начинают смеяться. Можно нападать на империю, она только крепнет от этого, но когда начинают смеяться над нею, она близка к погибели.
Поражённый император вопросительно глядел на Касаньяка.
— Известен ли вашему величеству анекдот о Тьере и Руэре? — продолжал Касаньяк.
Император отрицательно покачал головой.
— Несколько дней тому назад, — рассказывал молодой человек, — Тьер разговаривал в Законодательном корпусе с государственным министром: последний полусерьезно-полушутя упрекнул Тьера в том, что великий историограф Наполеона I находится в оппозиции Второй империи. «Я признаю все заслуги империи, — отвечал Тьер с улыбкой, — особенно её главную заслугу, состоящую в создании двух великих министров». — Руэр поклонился, эти слова показались ему комплиментом. — «Я говорю о Кавуре и Бисмарке», — продолжал Тьер. Руэр опять поклонился, — сказал Касаньяк, внимательно глядя на императора.
Наполеон на минуту стал угрюм.
— Бонмо хорошо, — сказал он потом с принуждённой улыбкой, — но было бы лучше не разглашать его.
— Государь, — отвечал Касаньяк, — я настолько привержен к вашему величеству, что не забываю мудрого правила вашего высокого дяди: не следует перемывать своего грязного белья пред светом.
Лицо императора опять повеселело; дружески кивнув головой, он пошёл к стоявшему вблизи графу Гольтцу, с которым долго беседовал. Ближайшие к ним группы внимательно наблюдали за императором.
Императрица Евгения поговорила с несколькими кавалерами и дамами и приблизилась к графу Риверо, который с непринуждённым видом стоял на своём месте и ждал её приближения.
Милостивым наклонением головы императрица окончила свой разговор с маленьким, живым маркизом Шаслу Лоба и его молодой супругой, которая, со своими чёрными волосами и античным лицом, казалась статуей молчаливого спокойствия, в сравнении со своим живым мужем.
Потом императрица с сияющим взором быстро пошла к графу Риверо; последний, сделав глубокий поклон, ожидал, пока заговорит императрица.
— Очень рада, граф, видеть вас здесь, — сказала Евгения. — Вы, — продолжала она, понижая голос и измеряя взглядом расстояние до ближайших групп, — конечно, разделите моё удовольствие, что дела приняли мирный оборот, мне кажется, что за это я должна благодарить преимущественно вас, вы сдержали слово, и, правду сказать, я любопытствую знать ваши средства, быстрота и верность успеха были поразительны.
— Каждый художник, — сказал граф, — имеет свои тайные средства, часто очень простые, но знание которых ручается за успех, объяснив их, он лишится успеха. Во всяком случае, прошу ваше величество быть уверенной, что все мои средства, явные и тайные, находятся в вашем распоряжении.
Императрица с удивленьем взглянула на этого человека, в вежливых словах которого замечалась, однако ж, известная холодная замкнутость и который более и более производил на неё впечатление своей спокойной самоуверенностью.
— Рассчитывайте всегда на мою благодарность, граф, — сказала она, — если у вас есть какое-либо желание, которое я могу исполнить.
— Я принадлежу к тем немногим людям, — сказал граф, — которые редко имеют желания, или, — продолжал он грустным тоном, — которые отвыкли желать. Мои помыслы и деятельность принадлежат великому и святому делу — делу церкви, а здесь я уверен в содействии вашего величества.
— Я буду содействовать изо всех своих сил! — заметила императрица.
— Однако, — сказал граф после минутного размышления, — может быть, я воспользуюсь милостью вашего величества для одной из моих соотечественниц. Правда, я лично мало знаю её, но её особенно рекомендовали мне друзья; она питает сильное желание представиться вашему величеству — это маркиза Палланцони…
— По вашей рекомендации я всегда приму её с удовольствием, — отвечала императрица, — а вас, граф, надеюсь видеть, как только вы будете иметь сообщить мне что-либо, и желаю, — прибавила она с любезностью, — чтобы эти случаи повторялись как можно чаще.
Она обратилась к княгине Меттерних, которая стояла вблизи.
Через час их величества удалились, комнаты императрицы опустели, и всё избранное общество империи разъехалось по различным частям Парижа.
Граф Гольтц, долго разговаривавший с императором, возвратился в дом прусского посольства на улице Гренелль Сен-Жермен.
— Тайный советник Гасперини ожидает ваше сиятельство, — сказал лакей, встретивший графа на верху лестницы.
— Прошу его пожаловать, — отвечал посланник, войдя в свой кабинет и отдавая лакею шляпу и верхнее платье.
Граф сделал несколько шагов по комнате.
— Я убеждён, — сказал он, — что император предпочтёт союз с Пруссией всем другим комбинациям, особенно если к этому альянсу присоединится Россия. Он постоянно жалуется, что каждый его шаг к сближению встречал холодный приём — трудное для меня положение. Я имею здесь, как говорит полковник Врангель в Валленштейне, только должность, а не мнение!
Вошёл гофрат Гасперини, стройный, изящный мужчина с грациозными манерами.
— Я ждал ваше сиятельство, — сказал он, — шифрованная телеграмма говорит, чтобы всё было готово 20 мая к приезду кронпринца. Путешествие его величества ещё не назначено. Вот дешифрованный текст.
Граф Гольтц взял бумагу и пробежал её содержание.
— Вы распорядитесь завтра? — сказал он. — Всё почти в порядке, остальное можно сделать в несколько дней.
— Точно так, ваше сиятельство, распоряжения останутся те же?
— Конечно! Других писем не было.
— Одно, пришедшее известным путём. — Он подал графу маленькое запечатанное письмо.
— Благодарю вас, итак, до завтра.
Тайный советник ушёл.
Посланник позвонил, вошедший камердинер раздел его, открыл дверь в примыкавшую спальню и ушёл.
Завернувшись в широкий мягкий шлафрок, граф Гольтц сел к письменному столу и медленно и осторожно вскрыл письмо, переданное ему тайным советником Гасперини.
Он распечатал первый конверт, потом второй; в последнем находилась мелко исписанная бумага, которую граф внимательно прочитал.
Долго ещё сидел он в глубокой задумчивости, потом отпер маленьким ключом ящичек, стоявший на столе, бросил туда письмо и опять запер.
Затем взял со стола лампу и ушёл в свою спальню, затворив за собой дверь.
Слабый лунный свет проник через неплотно сдвинутые драпри.
Прошёл примерно час, когда в камине послышался лёгкий, едва заметный шум, похожий на царапанье мыши.
Если бы в комнате было светлее, то привыкший к темноте глаз заметил бы конец верёвочной лестницы, спустившийся из каминной трубы. Через несколько секунд из камина вышла тёмная фигура и неслышными шагами стала передвигаться по комнате.
Эта фигура остановилась у письменного стола; можно было заметить светящиеся глаза, которые старались рассмотреть предметы на столе.
Через несколько секунд вспыхнул огонёк в комнате. Жорж Лефранк, в рабочем костюме, выпачканный сажей, с горящей спичкой в руке, пристально осматривал письменный стол.
В следующее мгновение он нашёл то, что искал. Молодой рабочий быстро схватил ящичек, вынул из кармана платок и, светя спичкой и отступая к камину, тщательно стёр чёрные следы своих шагов.
Свет погас, всё погрузилось в темноту. Опять послышался в камине шум, на этот раз более явственный. Через несколько минут ночная тишина нарушалась только отголосками, изредка доносившимися с улицы.
Фон Бейст задумчиво сидел перед своим письменным столом; начальник отделения Гофманн только что окончил доклад о множестве сообщений, лежавших в его портфеле, и посматривал на грустное, несколько утомлённое лицо министра, который продолжал сидеть безмолвно.