Грегор Самаров – Европейские мины и контрмины (страница 76)
Она глубоко вздохнула.
Принцесса кротко освободилась из объятий эрцгерцогини и протянула руку подошедшей графине Эльтц, между тем как эрцгерцогиня обратилась с ласковыми словами к графине Ведель.
— Пойдёмте в мою комнату, — сказала потом принцесса Фридерика.
— Нет, — вскричала эрцгерцогиня, — пожалуйста, останемся здесь! Я потому пришла к тебе сюда, что здесь так хорошо. Пройдёмся немного, потом я должна представиться королю.
Она взяла за руку принцессу, и обе молодые девушки отправились, со всей поспешностью своих лет, в тенистые аллеи сада, между тем как обе графини медленно шли за ними, ведя спокойный разговор.
— Ты недавно так тяжело вздохнула, — сказала принцесса Фридерика с улыбкой, — как будто тебя гнетёт печаль. Лежит у тебя что-нибудь на сердце?
Эрцгерцогиня быстро оглянулась на дам, которые уже находились на довольно большом расстоянии, и сказала почти шёпотом, сжав руку принцессы и наклонив к ней голову:
— О боже мой, да — у меня много, очень много чего на сердце.
— Ты почти пугаешь меня, — промолвила принцесса шутливым тоном, продолжая улыбаться.
— О, не смейся! — вскричала эрцгерцогиня с мольбой. — Мне в самом деле не до смеха. Видишь ли, ты сказала, что, по своему званию, мы обязаны жертвовать гораздо больше, чем другие, и эти слова пали на моё сердце, — потому что, потому что… — продолжала она нерешительно.
— Что же? — спросила принцесса серьёзно, устремив глубокий взгляд на розовое личико эрцгерцогини, радостное выраженье молодости которого боролось с беспокойством. — Что же?
— И я должна принести жертву, — прошептала эрцгерцогиня. — Ты знаешь, — продолжала она дрожащим голосом, — что при вступлении нас, принцесс, в брак, играет самую важную роль политика, а не сердце…
— Боже мой! — вскричала принцесса Фридерика. — Дело так серьёзно?
— Так серьёзно! — подтвердила эрцгерцогиня дрожащим голосом. — Мне уже намекали с разных сторон, даже отец, и намёки эти не допускают никакого сомнения в том, что хотят отдать мою руку.
Принцесса с глубоким чувством сжала ладонь своей приятельницы.
— Кому? — спросила она тихо.
— Наследному принцу Италии, — произнесла молодая эрцгерцогиня, покраснев.
Принцесса молчала и опять сжала руку эрцгерцогини.
— Кажется, хотят устроить союз с Италией, — сказала последняя скоро и с живостью, — и, чтобы скрепить его более, я должна…
— Ты знаешь принца? — спросила принцесса Фридерика.
— Нет! — вскричала эрцгерцогиня. — Я только видела его портрет. Ты поймёшь, — прибавила она с мимолётной улыбкой, — что я была несколько любопытна. У него доброе, ласковое лицо, но я привыкла считать Савойский дом нашим врагом — мой отец воевал с ним и одержал победу, — сказала она более твёрдым голосом и со всей гордостью Габсбургского дома. — Они отняли у нас области, лишили наших родственников трона, хотят выгнать святейшего отца из Рима — могу ли я считать своим домом этот дом, перед которым я дрожу, который привыкла ненавидеть? Притом же, — продолжала она со вздохом, — я только что начинаю жить, всё улыбается мне так приветливо в отечестве, я нашла в тебе друга — это редкое счастье для принцессы, и теперь так скоро должна расстаться со всем этим и окружить себя холодным блеском чуждого мне двора!
— Рано или поздно, — сказала принцесса Фридерика задумчиво, — это должно случиться, и, — продолжала она с блестящим взором, — если ты хочешь быть полезной своему дому и стране, то тебе предстоит великое и прекрасное дело — единственный путь для нас, женщин, на котором мы можем действовать для великой цели, к коей стремятся принцы с мечом в руке.
Эрцгерцогиня посмотрела с глубоким удивлением на серьёзное, гордое лицо принцессы.
— О, ты сильнее и выше меня, — сказала она, — у тебя мужская душа, ты рождена для господства.
— Если б я могла быть полезной моему дому, моему отцу и его делу, — сказала принцесса твёрдым голосом и с сияющим взором, — никакая жертва не была бы для меня тяжела! К сожалению, я могу только желать, надеяться и молиться. Твоя будущность может быть прекрасной и величественной, — сказала она через минуту, ты всходишь на блестящий трон, и, быть может, некогда будет в твоих руках могущественное влияние; ты можешь дружественно уладить многое, что иначе повело бы к разрыву; ты можешь поставить себе задачей трудиться для своего дома.
— И для моих друзей! — вскричала эрцгерцогиня с живостью, — для вас. О, если когда-нибудь я буду в силах сделать для вас, поверь мне, я стану трудиться изо всех сил.
— Для вас! — сказала принцесса печально и глубоко вздыхая. — Но почему же, — прибавила она с улыбкой, — не быть тебе счастливой? Принц…
— Именно это-то и лежит у меня на сердце! — сказала эрцгерцогиня, покраснев опять. — Принца я не знаю — о нём говорят много хорошего, и я охотно верю этому, но Савойский дом и Италия принесли много горя нашему дому, и потом, — сказала она с некоторой важностью, — я хорошо вижу, что всем делом тайно руководит Франция, которая никогда не приносила нам счастья. Бедная королева Мария-Антуанетта, Мария-Луиза, все австрийские эрцгерцогини стали жертвой союза с Францией. И теперь мой бедный кузен Максимилиан, которого преследуют в Мексике, о, счастья не будет и мне, и, — продолжала она печальным тоном, устремив пристальный взгляд в пространство, — иногда меня охватывает смертельная тоска, как будто холодная рука сжимает мне сердце, о боже мой! Боже мой, это не кончится добром!
— Ты маленькая дурочка, — сказала принцесса, нежно пожимая руку своей приятельнице. — Ты должна взглянуть на дело с другой стороны, — продолжала она весёлым тоном, — ты часто жалуешься на вечные оковы этикета, никогда не позволяющие тебе свободно действовать. Став наследной принцессой и потом королевой, ты сама можешь распределить своё время и курить сигаретки, — прибавила она с лукавой улыбкой.
— Я и теперь это делаю, когда бываю одна, — сказала эрцгерцогиня, с лица которой внезапно исчезло печальное, тоскливое выраженье и сменилось весёлой, торжествующей улыбкой, — я нахожу такое удовольствие пускать красивые синие облачка!
И она поспешно вынула из кармана изящный портсигар, открыла его и показала принцессе целый ряд маленьких дамских сигареток.
— Странное удовольствие для такой нежной и благовоспитанной эрцгерцогини, — сказала принцесса с улыбкой.
— Разве это не огромное удовольствие? Нет ничего материального в маленьких красивых колечках, — возразила эрцгерцогиня.
— Его величество! — крикнула графиня Ведель, подбегая. Принцессы остановились; эрцгерцогиня поспешно спрятала портсигар, потом обе пошли навстречу королю, который шёл по аллее, опираясь на руку эрцгерцога, и уже был недалеко.
Эрцгерцогиня обратилась к королю, между тем как принцесса Фридерика отвечала на искренний привет эрцгерцога.
— Приходится самому отыскивать дочь, — сказал последний шутливо, — потому что она, поддавшись обаянию беседы с приятельницей, забывает о времени и даже о своей обязанности в отношении его величества.
— В этом, конечно, меня простит его величество, — сказала эрцгерцогиня весело, — никто не может не увлечься моей приятельницей. Император и императрица постоянно находятся под обаянием, о котором говорит папа, как же требовать от маленькой эрцгерцогиня, чтобы она не поддалась ему?
— Вы все балуете мою дочку, — сказал король со счастливой улыбкой.
Потом он протянул руку эрцгерцогине, эрцгерцог подал свою принцессе, и все направились к дому.
Король довёл эрцгерцогиню до кареты, простился с её отцом и возвратился в кабинет, опираясь на руку капитана Дюринга.
Принцесса Фридерика кивнула ещё раз уезжавшей карете, из которой эрцгерцогиня послала ей воздушный поцелуй, потом медленно вошла в дом.
— Я желала б остаться одна, я устала, — сказала она графине Ведель. — До свиданья, графиня!
Задумчиво опустив голову, вошла она в свою комнату.
Часть третья
С того времени, как в тихом помещении мадам Ремон поселилась мадам Бернар, жизнь в небольшом доме на улице Муфтар стала веселее.
С первого же вечера молодая жилица внесла прелесть и симпатию в этот маленький, простой кружок. Старуха Ремон несколько раз в день заходила в комнату своей жилицы и всегда искренне хвалила царствовавшую там опрятность, а также искусство и неутомимое прилежание, с каким работала молодая женщина. Последняя сидела у окна, которое в первый же день украсила простой, но свежей и красивой гардиной из белой кисеи, и хотя во всё время пребывания старухи молодая женщина дружески и невинно болтала с нею, однако не отрывала глаз от нежного белого вышиванья, и её тонкие, гибкие пальцы работали так ревностно и уверенно, что Ремон при каждом своём посещении могла заметить, насколько подвинулась вперёд работа, и что оконченные вещи уже дважды были отнесены в течение нескольких дней и получено за них довольно значительное вознаграждение. При всём при этом молодая женщина была умеренна и непритязательна, почти без всяких прихотей, кроме тонкого белья, которое она носила. По утрам она выпивала молока, завтракала в полдень яйцом и хлебом и только по вечерам не могла не прибавлять того или другого лакомого кусочка к простому обеду, который разделяла с хозяйкой и молодым рабочим. К этому экономная Ремон могла бы ещё прибавить, что её жилица оправдывалась в этом случае тем, что удовлетворяла свою страсть к лакомству, хотя она едва касалась маленьких красивых пате, которые приносила с собой из гастрономических лавок.