Грегор Самаров – Европейские мины и контрмины (страница 77)

А Жорж Лефранк, мрачный, угрюмо задумчивый человек? Он как будто переродился — всё его существо как будто озарилось ярким солнечным сияньем; правда, его чёрные, жгучие очи всё ещё были пасмурны, задумчивы; однако ж их мрачный огонь смягчался кроткой улыбкой, и его губы, твёрдо и строго сжатые прежде, открывались теперь часто для звонкого, почти детского смеха. По окончании работы он быстрыми и лёгкими шагами всходил на лестницу, поспешно менял в своей комнате рабочий костюм на свежее бельё и чистую блузу и входил в ту небольшую комнатку, которую мадам Ремон величала своим салоном и в которой собирались по вечерам её жильцы.

Молодой рабочий, тщательно причёсанный, с улыбкой счастья на худом, бледном и суровом лице, обнаруживал здесь такие качества, каких прежде не замечали в нём: с естественной прелестью он прислуживал женщинам за их скромными обедами, принимал участие в весёлом разговоре, которым так искусно умела управлять новая жилица; причём иногда она подавляла тихий вздох или старалась скрыть печальный взгляд под опущенными быстро веками. Тогда молодой человек взглядывал на неё с глубоким участием и нередко, казалось, готов был задать вопрос, но слова не сходили с губ, соседка опять улыбалась и с большим усердием продолжала разговор, как будто хотела скрыть от окружающих грустные воспоминания, навеваемые печальным прошлым.

Счастливыми и довольными взорами смотрела мадам Ремон на обоих невинно беседовавших молодых людей; казалось, она имела в отношении их будущности свои особенные мысли, высказать которые не находила удобного случая. Правда, она спрашивала иногда Жоржа, продолжает ли он думать, что весёлый домашний очаг невозможен для бедного и рабочего круга; на такие вопросы молодой человек обыкновенно отвечал одними взглядами на сидящую около него соседку, которая и здесь не бросала своей работы; в этих взглядах выражалась горячая благодарность и вместе с тем робкий вопрос, и хотя молодая женщина не видела этих взглядов — она не отрывала глаз от работы, — однако ж чувствовала их, потому что на её нежных щеках вспыхивал лёгкий румянец, и улыбка становилась ещё счастливее, ещё полнее надеждой.

Так прошло несколько дней, в течение которых тихая жизнь этих трёх персон до того слилась, что казалось, будто они давно жили вместе, будто им суждено никогда не разлучаться. По крайней мере это часто высказывала мадам Ремон довольным тоном; молодой человек молчал, но выражение его лица ясно доказывало, что его мнение вполне согласуется с мнением хозяйки, и взгляды обоих переносились потом на прелестную и красивую женщину, которая в своей невинной простоте, казалось, не предчувствовала, что обаяние её личности служило единственной волшебной нитью, связывавшей этот небольшой, довольный собой кружок.

Через несколько дней после переезда молодой женщины этот кружок увеличился ещё на одного члена: мадам Ремон сдала последнюю комнатку старому, хворому и почти глухому господину Мартино, как было сказано в его паспорте. Он подробно рассказал добродушной старухе свою простую жизнь: лет десять или пятнадцать тому назад он оставил торговлю, имея отличное состояние; жена и сын умерли; поместив неудачно капитал, он лишился почти всего и, оставшись теперь одиноким на свете, ищет только помещения в порядочном доме, где мог бы найти помощь и спокойную жизнь при тех скудных средствах, какие оставались у него.

Это был именно такой жилец, какого желала мадам Ремон, и таким образом старик Мартино поселился в свободной комнате, уставил её старинной мебелью, свидетельствовавшей о прежнем достатке, уложил в шкафы старое, но опрятное платье и был дружески принят в маленький кружок, в котором, однако, не произвёл никакой существенной перемены.

Ибо старик с резкими чертами лица, которое иногда казалось моложе, чем следовало, судя по летам, был так глух, что не мог принимать никакого участия в разговоре; кроме того, он страдал глазами и никогда не снимал больших синих очков, совершенно скрывавших его взгляд; на лице постоянно выражалась приветливость, на губах была однообразная улыбка. Он подробно рассказал мадам Ремон историю этой глазной болезни и, сняв очки, показал красные, воспалённые веки — старуха немедленно предложила рецепт превосходной глазной мази, которую тот стал употреблять, неуклонно следуя наставлению, но не получил, однако, никакого облегчения, так что не мог снять очков.

Сгорбившись, в старомодном, застёгнутом доверху сюртуке, в широком белом галстуке, закрывавшем подбородок, в старом порыжевшем парике, из-под которого выглядывали на висках природные седые волосы, сиживал старик по вечерам в маленькой комнате мадам Ремон, тихо улыбаясь и посматривая то на одного, то на другого из присутствующих. Молодая женщина оказывала ему все те мелкие услуги, на которые имеет право старость, и Мартино часто благодарил её с старинной французской вежливостью, на которую молодая женщина отвечала любезной улыбкой. Скоро привыкли к его присутствию: мадам Ремон, обыкновенно весёлая и разговорчивая при начале вечера, постепенно опускала голову и наконец впадала в дремоту; старик сидел спокойно и безмолвно, и таким образом разговор предоставлялся молодым людям, которые редко не находили предмета для беседы и если иногда они погружались в размышленье, то, казалось, не скучали этим. С поразительной точностью мадам Ремон поднимала в десять часов голову, вставала и замечала, что уже пора спать, ибо в этом крошечном рабочем мире вставали рано, и уже в пять часов утра сидела за работой молодая прилежная белошвейка, к великой радости заботливой хозяйки, которая, принося ей молоко для завтрака, всегда замечала большой успех в работе; Жорж же уходил ещё раньше на свою работу.

Однажды утром, когда Жорж в рабочем наряде готовился сойти с лестницы, отворилась дверь его соседки и на пороге появилась молодая женщина с бутылкой в руках, шедшая за водой в кухню.

Молодой человек остановился, точно испуганный, в открытой двери стоял пред ним обольстительный образ нежной, молодой женщины в тёмном, простом наряде, с белым воротничком вокруг стройной шеи, прелестном чепце, который вполовину прикрывал блестящие волосы.

— Доброе утро, сосед, — сказала она, — очень рада встретить вас и пожелать вам успеха в дневных трудах. Я думаю, что труд становится легче и приятнее, когда уносишь с собой привет и доброе желание друга! — И, с ясной улыбкой, полной искренней дружбы, она протянула ему нежную белую руку.

Молодой человек нерешительно и в смущении подошёл к ней и взял протянутую руку.

— Конечно, мне приятно слышать ваше приветствие, — сказал он с некоторым смущеньем, но… — продолжал он, осматривая свой рабочий наряд, — что подумаете вы обо мне — вы, всегда такая чистая, а моя работа…

— Что за мысль! — вскричала молодая женщина, пожимая ему руку и окинув почти любящим взглядом всю его фигуру.

— Как мне нравится этот наряд, — прибавила, она с живостью, — это наряд труда — честной, упорной борьбы с жизнью, из-за её чистейших и благороднейших наслаждений, довольства и самоуважения. Может ли быть для мужчины лучший, более почтенный наряд?

Горячая благодарность и бесконечное счастье выразились в его взгляде; молодой человек быстро поднёс к губам руку мадам Бернар и искренно поцеловал её.

Он готов был выразить весь пыл своей души, но только сказал с глубоким чувством:

— Благодарю, благодарю! Вы не можете представить, какое счастье доставляют мне эти простые добрые слова, какую гордость и самоуважение пробуждают в моём сердце!

Молодая женщина стояла с опущенными глазами, как будто в смущении, но не отняла руки и, пожав слегка руку Жоржа, сказала тихо:

— До свиданья сегодня вечером!

Ещё раз он окинул пламенным взглядом стройную фигуру женщины и повторив сдавленным голосом: «До вечера!», — бросился через дверь к лестнице.

Она посмотрела ему вслед с выражением гордого торжества, потом опустила голову, и в её чертах мелькнула тень сострадания и участия, но это продолжалось недолго, она повернулась и наполнила свою бутылку водой. Когда же через час мадам Ремон вошла в комнату молодой женщины, она увидела, что начатая вечером работа подвинулась значительно вперёд, и не могла нахвалиться неутомимым прилежанием молодой швеи.

С этого утра молодой человек, уходя на работу, начал каждый раз стучать робко в дверь этой прелестной и почти изящной женщины, которая не стыдились кланяться ему в рабочем наряде, и кричать ей через дверь:

— Доброго утра, соседка!

И всякий раз она ласково отпирала дверь, протягивала руку Жоржу, отвечала с обольстительной улыбкой на его приветствие и говорила задушевным тоном:

— Счастливого успеха в дневных трудах, мой друг!

Потом он уходил на работу, занятый исключительно этим светлым и столь дорогим ему образом, и, пока он работал в тёмных трубах больших отелей и мастерских, его не покидало воспоминание об утреннем приветствии соседки; он считал часы, которые оставалось провести до приятного вечера, когда она будет сидеть рядом с ним, придавая прелесть всему окружающему и вызывая своим разговором тысячи мыслей в его голове, тысячи образов со дна его души.

Так сложилась ежедневная жизнь в маленьком кружке. Правда, мадам Ремон замечала возраставшую дружбу между обоими молодыми людьми, но искренне радовалась ей, потому что сильный, искусный молодой человек и прилежная, работящая женщина составляли такую пару, лучше которой трудно было отыскать, пару, которая не могла не быть счастливой и зажиточной. И старуха рисовала уже себе в мыслях, как она устроит их маленькое хозяйство, ибо они должны остаться у неё — иначе не могло быть, она не могла представить себе вечера без их милого общества. Старый, слепой Мартино не замечал ничего: он тихо сидел в своей комнате, ходил в полдень гулять, возвращался через час, едва взбираясь на лестницу, а по вечерам сидел в уголке. Добрая Ремон искренно сожалела о старике, который почти лишился двух главнейших нитей, связывающих человеческую душу с внешним миром: слуха и зрения.