Грегор Самаров – Европейские мины и контрмины (страница 78)

Прошло десять или двенадцать дней со времени переселения мадам Бернар на улицу Муфтар, когда раз вечером всё общество сидело за столом своей хозяйки.

Жорж принёс великолепную розу в цвету, завёрнутую в бумагу и обвязанную красным шёлковым шнурком.

— Вы позволите мне, — сказал он с некоторой робостью в голосе, но с открытым, доверчивым взглядом. — Вы позволите мне, мадам Бернар, украсить несколько вашу комнату? Я увидел этот цветок на Мадленском рынке и подумал, что вам будет приятно иметь его на своём окне.

Молодая женщина обратилась к нему с выраженьем детской радости и, протянув ему руку, вскричала:

— О, как я благодарна вам! Знаете ли, цветок тогда только имеет цену, когда подарен нам другом; в таком случае аромат цветка приносит нам привет другого сердца, которое принимает участие в наших радостях и страданиях!

Она с улыбкой взяла маленькие ножницы со стола, на котором лежала работа мадам Ремон, срезала расцветшую розу и приколола её к груди.

— Этому цветку осталось недолго жить, — сказала она, — и я могу позволить себе удовольствие принарядиться им, у остальных же, которые только что распустились, я не смею отнять жизни.

Жорж с восхищеньем посмотрел на неё, a мадам Ремон сказала заботливо:

— Но вы не оставляйте цветка на ночь в своей комнате, милое дитя, бывали примеры, что запах убивал.

— В таком случае я буду выставлять цветок на ночь в переднюю, — сказала молодая женщина, продолжая смотреть на розу, и Жоржу, конечно, будет не трудно, уходя на работу и желая мне доброго утра, напоминать также о цветке и подавать его мне — таким образом я ежедневно буду как бы получать новый подарок, — прибавила она, бросив на молодого человека обольстительный взгляд.

Потом она поставила цветок посередине стола, так что свет маленькой лампы придавал чудные оттенки зелёным листьям и красным цветам.

— Какой прекрасный цветок! — сказал Мартино со своей стереотипной улыбкой и, медленно поднявшись, осторожно приблизил нос к каждому цветку и долго нюхал, как будто желал вознаградить чувством обоняния те наслаждения, которых был лишён вследствие недостаточного слуха и зрения.

Никто не отвечал ему, да и напрасно было бы отвечать, но молодая женщина с дружеским участием взглянула на него и кивнула головой, как будто желала выразить своё удовольствие, что подарок друга доставил невинное наслаждение и бедному старику.

Обед вскоре окончился, с полчаса прошло в лёгком, весёлом разговоре, когда мадам Ремон, по своему обыкновению, медленно опустила голову на грудь и, сделав несколько попыток принять участие в разговоре, погрузилась в дремоту, служившую как бы подготовкой к ночному сну.

Настало молчание, в течение которого молодая женщина мечтательно глядела на освещённую лампой розу, а Жорж любовался ею почти с благоговением.

— Не могу ещё не поблагодарить вас за этот милый, дружеский подарок, — сказала наконец мадам Бернар, — этот цветок приносит мне привет от прекрасной, чистой природы, которую я так люблю и от которой так далека в этом обширном и пыльном Париже. Так далека — ах, так далека!

Она опустила глаза и глубоко вздохнула.

— Видите ли, — продолжала она, — видя этот цветок на своём окне, я представляю себе тотчас чудесный, зелёный луг и группы тенистых тёмных деревьев, и яркий солнечный свет совсем иной там, нежели здесь, в четырёх стенах дома, и маленьких бабочек, и воздух, чудесный, свежий воздух!

И опять она глубоко вздохнула.

— Мадам Бернар… — сказал молодой человек, который слушал её с возраставшим волнением.

— Лефранк? — прервала она его с выраженьем лукавой шутки.

— Луиза, мой друг! — продолжал он с восхищеньем.

— Мой друг, Жорж! — подхватила она с искренним выраженьем. — Кажется, мы так условились называть друг друга.

— О, как вы добры! — вскричал он, беря её руку. — У меня есть ещё просьба к другу, который так милостиво принял мой маленький подарок! Я не осмеливался высказать её, — продолжал он, в смущении опуская глаза, — но вы сейчас говорили о счастье наслаждаться свежим воздухом и природой в лесу и в полях, — поэтому я хотел просить у вас позволения отправиться завтра вместе с вами в Булонский лес или дальше, в Сен-Клу или в Вилль-д'Аврэ.

Она пристально взглянула на него и некоторое время медлила с ответом.

— Мы недавно познакомились, — сказал он, удивлённый её молчанием, — но, надеюсь, вы считаете меня заслуживающим вашего доверия.

— О, совсем не то, мой друг, — отвечала она, — я не решалась, во-первых, потому, — она взглянула на мадам Ремон, у которой ленты чепца двигались в такт её ровному дыханию, — что я не знаю, как взглянет на эту прогулку наша добрая мадам Ремон, а без её одобрения…

— Она знает меня больше времени, чем вас, — сказал Жорж тоном лёгкого упрёка, — и порадуется, что мы доставим себе чистое и прекрасное наслаждение, пробыв так долго в тесном трудовом кружке.

— А потом, — проговорила она тихо, потупив глаза и перебирая пальцами листья розы на своей груди, — это ещё не всё…

— Ещё не всё? — вскричал Жорж, испуганно взглянув на неё. — Что же…

— Выслушайте меня, мой друг, — сказала она, продолжая смотреть на цветок, — я не хочу скрывать от вас своих мыслей, но не знаю, сумею ли выразиться так ясно, как хотела бы, чтобы меня правильно поняли.

— Я пойму всё, что вы скажете, — отвечал Жорж, — я уже многое узнал, что прежде было непонятно для меня, — прибавил он едва слышно.

— Вы, конечно, знаете, — сказала она медленно, как бы приискивая слова для точного выражения своих мыслей, — что между двумя лицами может существовать известная прирождённая им симпатическая цельность, которая нежно томит, когда оба эти лица не встречаются, но которая мгновенно и непреодолимо привлекает их друг к другу, как только сблизятся их жизненные пути?

— Да, я знаю это, — сказал он с сияющим взором.

— Итак, — продолжала она, — если два человека, души которых гармонируют между собой, встретятся по прихоти судьбы, то, думаю, должен наступить момент, в который должны рухнуть внешние существующие между ними отношения, так что оба эти лица сближаются, понимают и познают друг друга и потом сливаются в вечную, полную гармонию или, — она вздохнула, — расстаются.

— Возможно ли последнее, когда две души созданы друг для друга? — сказал Жорж, с удивленьем взглянув на неё.

Женщина глубоко вздохнула и дрожащими пальцами раздавила розовый лепесток, отпавший от цветка на её груди.

— Но если при всём симпатическом влечении, — произнесла она медленно и ещё тише, — при полном знании всей жизни, всего прошлого, могут быть пункты, которые, могут убить влечение одного сердца к другому, разорвать дружбу, если нельзя обойти и скрыть эти пункты, то не будет ли естественно, что, несмотря на рухнувшие преграды и желание выйти из мрака, станешь страшиться света, потому что боишься возможности разлуки? — прибавила она почти шёпотом.

Он слушал её сперва с удивленьем, потом с волненьем и, наконец, с мрачной суровостью. При последних её словах лицо Жоржа озарилось бесконечным счастьем. Он свободно и откровенно взглянул на неё и отвечал тёплым, нежным тоном:

— Когда симпатическое влечение сердец основано на доверии и уважении, без которых не может быть ни истинной дружбы, ни истинной любви, тогда разъяснение какого-нибудь неизвестного пункта из прошлой жизни не в силах разрушить симпатии душ, ибо там, где есть действительно чистая и истинная гармония, там всякое несчастие найдёт глубокое и истинное сочувствие, и, — прибавил он, устремив твёрдый, тёплый взгляд на её медленно и робко поднимающееся взоры, — и всякая ошибка находит искреннее оправдание и забвение.

Наступило молчание.

— Итак, хотите завтра отправиться со мной за город? — спросил он потом.

Она кротко взглянула на него, протянула руку и твёрдым голосом отвечала:

— Да!

— Поэтому, — сказал он радостно, — мы встанем рано, чтобы полюбоваться утренней росой на цветах, чтобы весь день был наш!

— Не слишком рано, — сказала она с ласковой улыбкой, — я пойду в церковь, как делаю это каждое воскресенье.

— Чтобы в четырёх стенах, в удушливом воздухе, провести те часы, которые можете посвятить благоговейному размышлению среди святой тишины просыпающейся природы? — спросил он с удивленьем.

Она взглянула на Жоржа серьёзно и задумчиво.

— Правда, чистая природа наполняет нас чувством бесконечной благодарности к Творцу, — сказала она, — но мы потому так радостно дышим на свежем воздухе, под зелёными деревьями, что в нас ликует возбуждённое чувство. Истинное же благоговение, особенно благоговение женщины, есть смирение, которое преклоняется не пред Владыкой, проявляющим своё творческое величие в великих чудесах, но перед Богом, который в Своей бесконечной любви утешает заблудшее и страждущее человеческое сердце и возносит его к Себе.

Он с изумленьем взглянул на неё.

— И вы верите, серьёзно верите в такое существо, которому близки страдания и печали человеческого сердца?

— Позвольте мне отвечать на ваш вопрос другим вопросом, — сказала она, — будете ли вы любить женщину, то есть станете ли поверять свои чувства, мысли, стремления и честь той женщине, которая не знает иной святыни, кроме бессознательного, чисто естественного наслаждения, доставляемого человеческим чувствам красотой природы, дыханием свежего воздуха, наслаждения, общего нам с животными, даже с низшими, которые, быть может, наслаждаются несравненно больше нас, потому что их органы при естественной жизни бывают восприимчивее наших к чувственному наслаждению природы? Поверите ли вы, чтобы женщина, для которой существует только этот культ, была в состоянии хранить тихий, священный мир домашнего очага, не только сносить лишения и приносить жертвы в жизни, но и украшать последнюю чистыми и неувядаемыми цветами? Не станете ли вы ежеминутно опасаться, что женщина, для которой вся святыня заключается в природе, предавшись сегодня вам вследствие естественного побуждения, не отвернётся завтра под влиянием нового впечатления, точно полевой цветок, который открывается каждому прилетающему мотыльку? Если бы я, — продолжала она с глубоким взглядом, — имела в сердце только эту естественную религию, то неужели стала бы проводить жизнь в лишеньях и недостатках, в ограничениях домашнего круга и не искала в мире блестящих наслаждений? И если я счастлива в этом тесном круге, то, конечно, счастье это даётся не религией чувственной природы. Поэтому, — прибавила она с улыбкой, — оставьте мне мою мессу и пастора, быть может, вы назовёте это слабостью, но слабость — удел женщин; наша сила заключается в сердце, его преданности, его верности.