Грегор Самаров – Европейские мины и контрмины (страница 75)

Он взял из рук графа Платена рапорт прусского полка своему царственному шефу и спрятал его в боковой карман мундира.

— Зачем всё это случилось? — прошептал Дюринг, обратив на короля взор, полный любви и удивления.

— Примите все меры, — сказал король графу Платену, — чтобы добрые ганноверцы, которые приедут ко дню моего рождения, нашли здесь хороший приём.

— Будет исполнено, ваше величество, — отвечал граф Платен, вставая.

— Его императорское высочество эрцгерцог Альбрехт, — доложил камердинер и по знаку короля отворил двери.

Король взял руку капитана Дюринга и вошёл в китайскую комнату, в дверях которой показался эрцгерцог.

Победитель при Кустоцце, быстро и слегка сгорбившись, шёл на встречу королю. Его бледное лицо с короткими седыми волосами и бородой имело тип габсбургского дома, а мягкие, почти сливавшиеся незаметно между собой, черты лица не обличали энергического, деятельного и с железной волей полководца; только живые, быстрые и светлые глаза резко выделились на этом лице, и во взгляде их соединялась гордость принца, прозорливость полководца и твёрдое, непоколебимое спокойствие воина.

На эрцгерцоге был серый фельдмаршальский сюртук, орден Марии-Терезии и звезда ганноверского ордена Святого Георга. Почтительно взял он протянутую руку короля и, дружески кивнув головой графу Платену, вошёл с королём в его кабинет, двери которого затворились. Адъютант эрцгерцога остался в приёмной с графом Платеном и с Дюрингом.

— Я пришёл, — сказал эрцгерцог, подведя короля к креслу, — просить ваше величество оказать послезавтра честь моему дому своим присутствием — у меня будет семейный обед.

— Император и вы все слишком добры, принимая нас в недра своего семейства, — сказал король.

— Нас кроме всего прочего твёрдо связывает общность несчастия, — отвечал эрцгерцог, садясь возле короля, — и мы гордимся, видя среди нас своего храброго и рыцарского союзника, хотя, правду сказать, мне было бы приятнее видеть ваше величество на троне.

Он глубоко вздохнул.

— Как здоровье вюртембергской герцогини? — спросил король.

— Благодарю, ваше величество, — отвечал эрцгерцог, — она совершенно здорова, я привёз с собой мою маленькую Матильду, она теперь у принцессы Фридерики и потом будет иметь честь представиться вашему величеству. Замечательно, продолжал он, — как обе девушки склонны ко взаимной дружбе! Моя дочь грезит принцессой, впрочем, она совершенно права, — прибавил эрцгерцог, — и я должен сознаться вашему величеству, что ещё никогда не видел столь милой и притом скромной и с таким характером принцессы.

Король улыбнулся, его лицо осветилось выражением счастья.

— Да, она доброе, любящее и верное дитя, — сказал он нежным тоном, — моя Антигона, — прибавил он тихо, проводя рукой по глазам.

Эрцгерцог наклонился и безмолвно пожал руку короля.

— Впрочем, — продолжал Георг V весёлым тоном, — восторженность взаимна — моя дочь по целым дням говорит о Матильде и отвергает всё, что не нашло одобрения у эрцгерцогини.

Эрцгерцог вздохнул.

— Счастливые дети, — сказал он, — они смеются и резвятся ещё, не ведая суровости жизни, которая уже коснулась принцессы Фридерики — и коснётся моей дочери.

— Эрцгерцогине не предстоит такого испытания, какое выпало на долю моим детям в их раннем возрасте, — сказал король.

— Есть другие испытания, столь же тяжкие, быть может, более тяжёлые, — сказал эрцгерцог мрачно. — Слышали, ваше величество, о политических комбинациях, посредством которых хотят создать вновь величие Австрии?

— Союз с Италией? — спросил король. — Я слышал о нём и должен откровенно сказать, что после уступки итальянской области, мне кажется, лучше всего быть в хороших отношениях с соседним государством, чтобы по крайней мере с этой стороны быть уверенным в безопасности.

— Едва ли! — сказал эрцгерцог. — Политика — такое существо, которое не имеет ни воспоминаний, ни чувств, трудно подниматься на абстрактную высоту, а этого именно требуют от нас. Я не могу без глубокой скорби подумать о том, что именно моя кровь должна скрепить новый союз со страной, которая почувствовала тяжесть австрийского меча на наших полях битвы, со страной, которая теперь владеет нашими прекрасными богатыми провинциями и нашим четырёхугольником укреплений.

Король с грустью поник головой.

— Стало быть, справедливы слухи о браке? — сказал он.

— Справедливы, — отвечал эрцгерцог.

— Но савойский дом один из знатнейших и состоит в близких родственных отношениях с императорским домом, — заметил король, — кронпринц имеет превосходный характер.

— Так, так, — сказал эрцгерцог, — однако ж, ваше величество, поймёте, что Кустоцца не так легко забывается.

— Победитель легко может забыть, когда забыли побеждённые, — сказал король.

Эрцгерцог молча и грустно покачал головой.

— Дай бог, — продолжал Георг V, — чтобы все эти шаги вели к спасению Австрии, к восстановлению её силы и величия.

— Да если бы я был уверен в этом! — вскричал эрцгерцог с живостью. — Никакая жертва не была бы для меня велика и тяжела, если бы избавила мой дом и Австрию от несчастия и поставила их опять на ту степень высоты, на которой они стояли в Европе. Но, — продолжал он с волнением, — ведут ли к этой цели избранные теперь пути? Я не могу убедиться в этом, — сказал он мрачно, — там поселились ненависть к нам, недоброжелательство, которые не гармонируют с характером и традициями Австрии.

Он замолчал и со вздохом опустил глаза вниз.

— Но примирение с Венгрией составляет уже громадный успех, — сказал король, — положение Венгрии всегда было, к сожалению, даже в последнюю войну, — препятствием к развитию австрийского могущества.

— Примирение с Венгрией? — вскричал эрцгерцог. — Да, конечно, о нём говорит весь свет, и коронация будет в Пеште, и будут кричать Eljen[59], но примирение ли это? Мы даём Венгрии всё, чего она требовала, и что же получаем сами? До сих пор я не вижу ничего действительного, ничего осязаемого. Из Италии мы вытеснены, — продолжал он горьким тоном, — из Германии исключены, а настоящее примирение с Венгрией наложит на нас новые оковы, если мы когда-нибудь вздумаем возвратить утраченное положение. Я, правда, питаю сильную симпатию к благородной венгерской нации, но искусственная парламентская машина не расположит её сердец, рейхсраты и делегации с той и другой стороны не помогут австрийским знамёнам одержать победы, и, — сказал он твёрдым тоном, — главное дело в том, чтобы поставить армию на военную ногу — без победоносной армии нельзя возвратить прежнего величия и силы. — Далее, неловкое положение в отношении церкви…

Он вдруг прервал свою речь.

— Простите, ваше величество, я говорю о таких вещах, о которых, в сущности, мало забочусь, я солдат, и задача моей жизни и моё призвание — быть первым солдатом императора, на это я трачу все свои силы и труды, во всём же остальном, пусть Господь направить всё к благу Австрии и просветит императора и его советников, найти истинный путь к лучшему будущему. Однако же, — сказал он после небольшой паузы, — не смею больше беспокоить ваше величество, моя дочь, кажется, забыла о времени у своей приятельницы.

Король встал.

— Принцессы в саду, — позволите ли мне, ваше императорское высочество, отправиться к ним и приветствовать эрцгерцогиню?

Он позвонил. Камердинер отворил двери; король оперся на руку эрцгерцога, и они оба вышли в сад виллы.

Пока эрцгерцог был в кабинете короля, его дочь, в сопровождении своей обергофмейстерины, графини фон Эльтц, отправилась в комнаты принцессы Фридерики. Узнав, что принцесса в саду, она запретила докладывать о себе и сама пошла отыскивать свою приятельницу.

На молодой эрцгерцогине был светлый весенний наряд, мантилья из тёмно-фиолетового бархата и маленькая шляпка с букетом фиалок. Вся фигура этой дочери древнего императорского дома дышала свежей молодостью; чудесные краски красивого, тонкого лица с умными глазами, так весело смотревшими на божий свет, прелестно отделялись от окружавших тёмных цветов. Молодая принцесса вступила в сад и, пышно расцветшая, казалась прекраснее, свежее и блестящее, чем пёстрые чашечки цветов, которые раскрывались в свежей зелени для солнечных лучей и резвых мотыльков.

Заметив в некотором отдалении принцессу и графиню Ведель, эрцгерцогиня нетерпеливо опередила свою обергофмейстерину. Принцесса заслышала лёгкие шаги на песке дорожки, обернулась — и через мгновение была в объятиях эрцгерцогини.

— Мой отец у короля, — сказала последняя, поднимая любящий взор на серьёзное лицо дочери Гвельфского дома, — а я отправилась к тебе. Послезавтра, надеюсь, вы будете у нас — как я рада опять увидеться с тобой! Ты не можешь представить себе, как я счастлива, что ты здесь, мне всегда так хотелось иметь друга, настоящего, истинного друга, и вот я нашла более, чем надеялась когда-нибудь, только дружба наша началась при грустных обстоятельствах, — прошептала она и, обвив рукой шею принцессы, стала нежно гладить её по щеке, с глубоким чувством посматривая на свою старшую приятельницу.

— Добрая, милая Матильда, — сказала принцесса нежно, — как благодарна я тебе за твоё участие в настоящее время! Наш жребий — нести более тяжкое бремя жизни, чем несут другие люди.

— Ах да, да, — сказала молодая эрцгерцогиня, сделавшись вдруг серьёзной и печально смотря вниз, — таков наш жребий.