Грегор Самаров – Европейские мины и контрмины (страница 74)

— Куда же девать людей? — спросил король.

— Ваше величество, — отвечал капитан Дюринг, — Швейцария служит убежищем для всех беглецов, — там, где представители крайней демократии всех наций находят безопасность и свободу, там, конечно, найдётся место для преданных слуг несчастного короля, если только ваше величество не предпочтёт отправить их в Англию, которая также принимает всех беглецов. Осмелюсь заметить, что люди, может быть, охотнее отправятся в Англию, в них живёт память о короле немецкого легиона и они считают себя, в некотором роде, преемниками тех легионеров, которые собирались под знамёнами Англии в начале нынешнего столетия, в эпоху оккупации Ганновера.

— В Англии содержание людей обойдётся дороже, — заметил граф Платен.

— Зато я найду там большую возможность предоставить им работу и обретение средств к существованию. Вашему величеству известна симпатия, которую питают многие круги в Англии, преимущественно круги аристократических дам, к ганноверскому делу, уже с минувшего года лондонский комитет предоставил ганноверским эмигрантам столько работы, что те не требуют почти никакой помощи, и я думаю…

— Нет, — прервал его король, — люди не должны ехать в Англию, — находимая там симпатия есть простое сострадание, и я не могу опереть своего рычага на ту страну, которая питает только сострадание и сожаление ко мне и к родине своих сильных королей. Надобно немедленно отправить людей в Швейцарию. Кто у них командир?

— Капитан Гартвиг, — отвечал Дюринг, — помощником у него фон Чиршниц.

— Дело в надёжных руках, — сказал король, — своим открытым, честным характером, Гартвиг будет иметь сильное нравственное влияние на людей, а Чиршниц очень хороший офицер, умный и образованный. Я избрал его в военные воспитатели принца Германа, и Чиршниц превосходно воспитал его. Напишите немедленно, чтобы эмиграция направилась в Швейцарию.

— Мне кажется, что Цюрих — самое лучшее место, — сказал Дюринг.

— Следовательно, в Цюрих! — вскричал король. — Прибыв туда, они должны немедленно уведомить о своём водворении и организации, а главное — избегать даже вида военной организации.

— Они должны оставаться простыми эмигрантами, — сказал граф Платен, — и отношения вашего величества должны ограничиваться только помощью вашим подданным, находящимся в нужде в ссылке. Быть может, было бы лучше образовать в самом Ганновере комитет для вспомоществовали и тем избежать, так сказать, официальных сношений вашего величества с эмигрантами.

— Я не имею причины скрывать своих действий, — сказал король, гордо подняв голову. — Хорошо, — продолжал король, — постарайтесь же устроить такой комитет вспомоществования, — в практическом отношении он, кажется, не будет иметь большого значения, потому что кошелёк самый щекотливый пункт моих добрых ганноверцев.

— Через несколько дней, — сказал граф Платен, — будет положено основание: ко дню рождения вашего величества прибудут, как мне писали, очень многие лица, соберутся здесь самые влиятельные личности из ганноверских патриотов, принадлежащие ко всем кругам и сословиям.

— Меня всегда радовало, — сказал король взволнованным голосом, — когда народ принимал искреннее участие в семейных праздниках моего дома, но в Ганновере я имел власть, и, быть может, была материальная причина доказывать свою привязанность, теперь же, — он провёл рукой по глазам, — теперь это вдвойне приятно мне, потому что, — он глубоко вздохнул, — я не могу теперь осыпать милостями, и все доказывающие мне свою привязанность подвергаются, может быть, строгому преследованию, теперь я узнаю своих истинных друзей! Итак, вы видели Мединга в Париже, — сказал он Дюрингу, помолчав с минуту, — и говорили с ним о положении дел, какое он имеет мнение о ближайшей будущности?

— Ваше величество, — отвечал Дюринг, — советник был убеждён, что в ближайшем будущем, именно на время выставки, мир, без сомнения, будет сохранен, уже во время моего пребывания там он говорил, что люксембургский вопрос не поведёт к войне, как только попадёт в область дипломатии, и этим он был очень доволен в интересах вашего величества; ибо вопрос этот, доведённый до крайности, имел бы своим последствием или союз Франции с Пруссией, если бы в Берлине предположили держаться исключительной и специфически прусской политики, или же немецкую войну. В том и другом случае надежда восстановить ваши права в той или иной форме была бы на веки потеряна.

Король оперся головой на руку и спросил вполголоса:

— А в будущем?

— Советник Мединг твёрдо и непоколебимо убеждён, — сказал Дюринг, — что война есть только вопрос времени, который можно отложить на год или на два, но война непременно вспыхнет, как неизбежное событие, однако ж…

— Однако что? — спросил король, не поднимая головы.

— Однако, — продолжал Дюринг, — он с сильным опасением ожидает этого события, потому что во Франции преобладают так называемые шовинистские воззрения, и при первом предлоге к войне поднимется крик о завоевании Рейна и отуманит умы. Тогда всякое действие вашего величества будет затруднительно, даже невозможно, и самый мир с Пруссией едва ли станет возможным.

— А император? — спросил король, не изменяя позы.

— Император Наполеон, — отвечал Дюринг, — не питает лично этих шовинистских воззрений и желания завоёвывать области у Германии, но устоит ли он против национального стремления? Советник Мединг, — продолжал он, — придаёт поэтому особенную важность независимости положения вашего величества, во всех отношениях — как в отношении Франции, так и Австрии, чтобы во всякое время ваше величество могли свободно действовать. По его мнению, которое он просил меня изложить вашему величеству, главная задача нашей политики состоит в том, чтобы бороться во Франции с шовинизмом и желанием воевать Германию, затем он придаёт особенную важность тому, чтобы ваше величество вошли как можно скорее в тесные сношения с главными предводителями тех германских партий, которые служат представительницами принципа автономической свободы и самоуправления, чтобы ваше величество собрали около себя эти партии, организовали и руководили ими, дабы, когда настанет момент действовать, вы были окружены большей и влиятельнейшей частью немецкой нации и написали бы на своём знамени те принципы, которые дороги и священны для немецкого народа. Для него также важно быть в Париже представителем одной только легитимности, к которой там, как и вообще везде, мало питают уважения.

— Советник Мединг, — сказал граф Платен с улыбкой, — впадает несколько в воззрения маркиза Поза[58], — я вижу много теории и желал бы иметь более сильную практическую поддержку от венского и парижского кабинетов.

— Мне кажется, — сказал Дюринг с живостью, — этой поддержки никогда не получит простое легитимное право: когда же влиятельная часть немецкой нации сгруппируется около его величества, тогда наш всемилостивейший государь станет силой, важной для союза и могущей заключить мир, смотря по обстоятельствам.

Граф Платен с незаметной улыбкой сложил руки и пытливо посмотрел на короля.

Георг V сидел молча, опершись головой на руку.

Наконец он поднял голову и сказал твёрдым голосом:

— Да, я должен быть вполне самостоятелен! Германия не может служить искуплением за восстановление моего права; мы ещё поговорим об этом, когда возвратится Мединг, но необходимо подготовить всё для самостоятельного действия во всех отношениях, равно как и в военном. Вы, дорогой Дюринг, — продолжал он, — слишком близки ко мне, чтобы непосредственно руководить организацией эмиграции, которая не должна иметь публичного военного характера; поэтому я решился послать вас в Париж; оттуда вам удобно и легко сноситься со Швейцарией и вести организацию. О прочей подготовке вы представите мне свои соображения. В то же время вы должны присматриваться в Париже к военным условиям — это весьма важно для суждения о положении и не трудно для вас, так как вы три года прослужили во французской армии и потому имеете подробные сведения об её строе.

— Благодарю, ваше величество, — сказал Дюринг взволнованным голосом, — за это доказательство вашего доверия, которое даёт мне деятельность, столь соответствующую моей склонности! Я употреблю все силы, чтобы исполнить эту великую и прекрасную задачу, как бы ни была она тяжела.

— Я немедля напишу Медингу, — сказал король, — ввести вас везде и прошу вас, как ни прискорбно это мне, не оставаться здесь долго, а отправиться немедленно.

— Ваше величество, — сказал граф Платен, вынимая бумагу из своего портфеля, — случайно попал ко мне рапорт бранденбургского Третьего гусарского полка — следует ли его передать дежурному флигель-адъютанту?

— Ваше величество всё ещё шеф прусского полка? — вскричал изумлённый Дюринг.

— Разве вы думаете, что прусский король прислал мне отставку? — спросил король с улыбкой.

— Нет, — отвечал Дюринг, — но я думал, что, быть может, ваше величество со своей стороны…

— Пруссия нарушила моё право, — сказал король грустно, — и я стану сражаться за него до последнего издыханья — это моя обязанность в отношении моего дома и Бога, даровавшего мне корону, но это нарушение не может порвать старинных отношений, коренящихся в славных традициях, и, несмотря на всё случившееся и всё, что может случиться, я сочту за честь принадлежать к прусской армии.