Грегор Самаров – Европейские мины и контрмины (страница 73)
Послышались скорые шаги по дорожке, которая вела к отдалённым частям сада.
Показался король Георг V, опираясь на руку флигель-адъютанта фон Геймбруха.
На короле был ганноверский мундир гвардейских егерей, без эполет и орденов; он курил вставленную в длинный мундштук сигару.
— Принцесса Фридерика, — сказал фон Геймбрух. — Добрый день, дочка! — воскликнул король звучным голосом.
Принцесса поспешила навстречу к отцу и поцеловала ему руку; король взял её голову и нежно чмокнул в лоб, медлительно разглаживая её блестящие пепельные волосы.
— Чудесное утро, — сказал король, — как приятно действует на меня этот чистый, свежий воздух! Я уже давно гулял, а моя дочка спала между тем, — прибавил он с улыбкой.
— И я уже некоторое время в саду, с графиней Ведель, — сказала она, взглянув на статс-даму, которая подошла к королю.
— А, графиня, доброе утро! — сказал Георг V, взяв руку графини и с рыцарской галантностью поднося её к губам. — Как ваше здоровье сегодня? Я постоянно сожалею, что вам приходится терпеть здесь неудобства, но вам самим было угодно. Мы на походной ноге и потому должны многое переносить!
— Ваше величество, — сказала графиня, — я ни в чём не нуждаюсь и продолжала задушевным тоном: — Я счастлива, что в настоящую минуту могу исполнять свои обязанности. Принцесса Фридерика, — переменила она вдруг разговор, — не совсем довольна нашей утренней прогулкой по прекрасному цветущему саду — ей хотелось бы сесть на коня и умчаться в беспредельное поле.
— Королева не позволяет этого, — сказал Георг V серьёзно.
— Граф Альфред Ведель, — сказал фон Геймбрух. Подошёл гофмаршал граф Ведель в простом утреннем наряде.
— Дорогой Альфред, — сказал король, обращаясь в ту сторону, с которой раздавались шаги, — ваша матушка довольна своим местопребыванием; это сердечно радует меня. Позаботьтесь, чтобы она никогда не имела недостатка ни в чём. Кронпринц возвратился?
— Нет ещё, ваше величество, — отвечал граф Ведель. Его королевское высочество предполагал совершить дальнюю прогулку.
— Имеете сведения о графине? — спросил король. — Скоро она приедет?
— Надеюсь, что скоро, — отвечал граф. — Сегодня утром я получил письмо — графиня предполагает, что вскоре будет в состоянии предпринять путешествие.
— Напишите ей от меня много-много ласковых слов, — сказал король. — Каково в Ганновере? — спросил он потом с глубоко прискорбным выражением лица.
— Скучно, тяжело, — отвечал граф. — Время оказывает на всё своё гнетущее влияние, открывает удивительные вещи: из письма профессора Лаллемана я узнал, что…
— Что он пишет? — спросил король поспешно.
— Он просил прусского генерал-губернатора позволить ему отправить на парижскую выставку чудесную картину. Она представляет ваше величество верхом перед фронтом гвардейского полка — исполнение мастерское, все головы поразительно похожи.
— Помню, — сказал король, — что далее?
— Эта картина находится в числе секвестрованных предметов.
Король закусил губы.
— И генерал Фойгтс-Ретц немедленно дал позволение отправить картину на выставку, но получил известие, в котором сказано, что выставлять эту картину весьма опасно, потому что она может возбудить в Париже симпатию к личности и к делу нашего величества.
— Кто же прислал это известие? — спросил король.
— Фон Зеебах, бывший главным секретарём министерства финансов, — так пишут мне, — сказал граф Ведель.
Король долго молчал, потом глубоко вздохнул и улыбнулся печально.
— Более пруссак, чем сами пруссаки! — сказал он тихо. — Неужели в Берлине думают, что такими средствами можно приобрести любовь страны? Что же сделал генерал Фойгтс-Ретц? — спросил он потом.
— Всё равно позволил выставить картину, — отвечал граф Ведель.
— Он солдат, — сказал король.
— И я хотел испросить у вашего величества позволения для Лаллемана отправить картину в Париж.
— Конечно, конечно, — отвечал король, — от всего сердца желаю ему успеха и славы. Напишите ему об этом и передайте мой поклон ему и его жене, а я немедленно напишу Медингу, чтобы он поместил картину на хорошее место.
Пришёл старый камердинер короля и остановился в нескольких шагах от него.
— Граф Платен и господин Дюринг спрашивают, угодно ли вашему величеству принять их.
— Дюринг! — вскричал король. — Он приехал из Голландии. — Я готов видеть их обоих!
— Могу ли я просить ваше величество сделать распоряжение относительно обеда? — сказал граф Ведель. — Приехали граф и графиня Вальдштейн.
— Граф и графиня Вальдштейн! — вскричал король. — Я буду очень рад видеть их! Пригласите их немедленно, а также Рейшаха, графа Платена и Дюринга. До свиданья, дочка! До свиданья, графиня!
И, помахав им рукой, король быстрыми шагами направился к дому, опираясь на руку фон Геймбруха.
В китайской комнате он нашёл графа Платена и капитана Дюринга во флигель-адъютантском мундире.
Осанка у Платена осталась прежняя, но усы и волосы лишились своего блестящего чёрного цвета, и показавшаяся седина гармонировала с постаревшим и нервно-возбуждённым лицом графа.
Король приветствовал обоих глубоко поклонившихся господ и предложил им пройти в его кабинет, который находился рядом с китайской комнатой. Этот кабинет был украшен шотландскими шёлковыми обоями, всюду висели живописные масляные картины, содержание которых было заимствовано из романов Вальтера Скотта.
Георг V сел в кресло перед столом, находившемся посредине комнаты, и, расстегнув сюртук, сказал:
— Очень рад, что вы опять здесь, мой дорогой Дюринг; в каком положении нашли вы эмиграцию? Что там делается?
— Согласно приказанию вашего величества, — отвечал капитан Дюринг, проводя рукой по белокурым усам, я поехал через Париж в Арнгейм, где нашёл довольно значительное количество солдат и несколько офицеров, эмигрировавших из Ганновера, с целью быть в распоряжении вашего величества. Они предполагали, что из люксембургского дела возникнет в Европе война, и потому поспешили достигнуть нейтральной области, в том предположении, что вашему величеству угодно будет сформировать теперь свою армию.
— К сожалению, теперь ничего нельзя сделать, — сказал король, пожимая плечами. — Кто приказал им поступить так? Я ничего не знаю и сожалею об этой преждевременной эмиграции.
— Ваше величество уполномочило некоторых лиц, — отвечал Дюринг, — по-видимому, эти лица сочли удобным настоящий момент и побудили к эмиграции. В подобные минуты, — прибавил он твёрдым голосом, — надобно действовать по своему разумению и на свой страх.
— Так так, — сказал король, — я нисколько не упрекаю тех лиц…
— Не дано ли им сигнала из Парижа? — сказал граф Платен. — В начале эмиграции в Париже было двое офицеров.
— Это положительно невозможно, — сказал Дюринг, — я сам был в это время в Париже и видел офицеров — они отправились назад, чтобы задержать эмиграцию, что и удалось им отчасти. Правда, в Голландию прибывают новые персоны.
— Однако, — сказал король, — дело в том, что надобно как-то устроить людей — где им жить?
— Ваше величество, — отвечал Дюринг, — люди эти делятся на три категории: во-первых, настоящие дезертиры, уже вступившие в прусские полки; во-вторых, такие беглецы, которые уже получили приказание явиться для отправления воинской обязанности; наконец, молодые люди, хотя имеющие те лета, в которых обязательна воинская повинность, но ещё не получившие приказания явиться. Две первые категории не могут возвратиться, не подвергаясь строгому наказанию; третья же категория, конечно, имеет право возвратиться, но не желает того — она упорно не хочет вступить на прусскую службу и желает быть в распоряжении вашего величества.
— По моему мнению, — сказал граф Платен, — надобно оставить унтер-офицеров и старых солдат, чтобы образовать кадры на тот случай, если ваше величество предпримет попытку защищать своё право вооружённой рукой. — Остальные, по моему мнению, непригодны и обойдутся слишком дорого.
Король задумался.
— Нельзя брать в расчёт издержки, пока они фактически возможны, — сказал он. — Сколько было там людей? — спросил он, обращаясь к Дюрингу.
— От четырёх сот до пяти сотен, — отвечал последний, — однако при моём отъезде наплыв народа быль ещё довольно значителен, так что, приняв возможно скорые меры остановить эмиграцию, надобно рассчитывать на пятьсот-семьсот человек.
— Хорошо, — сказал король, — им надобно выдавать содержание. — Он задумался на минуту и потом продолжал: — Я сперва удивился быстрой и многочисленной эмиграции, которая, быть может, подвергла бедную ганноверскую страну более сильному стеснению. Но чем больше я размышляю, тем яснее вижу, как всё это полезно — это демонстрация мнения народа, свидетельство ганноверцев в их привязанности ко мне, а в нынешнее время, когда
— Я не считаю этого возможным, — сказал Дюринг. — Сообразно своему нейтральному положению, голландское правительство не может допустить, чтобы на прусской границе возникло сборище людей, которое, по своей организации, имеет военный характер. Я был в Гааге и беседовал с голландским министром иностранных дел графом Цуиленом, а также с министром внутренних дел Геемскерком. Оба в целом сочувствовали делу вашего величества и глубоко сожалели об участи Ганновера, обещали также благосклонно принять ганноверских эмигрантов, но оба также определённо сказали мне, что не могут допустить сборища последних на определённом пункте, с определённой организацией, ни по законам страны, ни в силу обязанностей, возлагаемых нейтральностью королевства. До сих пор ещё прусское правительство не делало никаких заявлений в этом отношении, но в Голландии сильно желают избежать таких заявлений и, по возможности, устранять всякий повод к ним. Поэтому правительство будет вскоре вынуждено разместить людей, по нескольку человек, в различных местностях королевства. При этом граф Цуилен заметил, что будет очень благодарен, если я избавлю правительство от этой тягостной необходимости, удалив немедленно эмигрантов. То же советовал мне французский посланник Водэн, с которым я также беседовал. Он сильно интересовался людьми и выражал живейшую симпатию к делу вашего величества, однако не имел никакого основания сделать что-нибудь в пользу эмигрантов.