Грегор Самаров – Европейские мины и контрмины (страница 57)

— Средство ненадёжное, — прошептал он, останавливаясь, — может быть, он уже далеко. Но ничего другого не остаётся.

Он подошёл к столу, взял лист бумаги и поспешно стал писать, изменяя почерк.

Потом сложил бумагу, запечатал облаткой и тем же почерком написал адрес: «Господину барону фон Кленцину. Важно». Потом взял шляпу и, отворив без шума дверь, скрылся в ночной темноте.

Быстро и озираясь по сторонам, шёл он к дому Кленцина, погруженному в безмолвие. Он приблизился к большой наружной двери, положил около неё записку и потом громко позвонил.

Звон колокольчика резко раздался в ночной тишине; кандидат поспешно удалялся от дома.

Между тем лейтенант фон Венденштейн отдохнул немного на постели старого Дейка, и кратковременный сон освежил его усталые члены.

Он вскочил, когда старый Дейк сообщил ему о прибытии пастора.

Лейтенант бросился навстречу отцу своей невесты и с глубоким чувством обнял его.

Пока он рассказал в немногих словах события последнего времени старому пастору, который не мог ещё прийти в себя от столь неожиданного и внезапного случая, Фриц с отцом запрягли в маленькую тележку самую сильную лошадь, Маргарита уложила в корзинку немного съестных припасов; разбудили самого верного работника, уже давно жившего в доме — всё делалось молча и без шума.

Пробила полночь, когда вошёл старый Дейк и сказал, что всё готово. Пастор спокойно выслушал рассказ молодого офицера, с немой покорностью сложил руки и с глубоким вздохом сказал:

— Бедная Елена!

— Когда я буду в безопасности, — сказал лейтенант, — пошлите ей мой поклон, искренний привет. Я ещё не знаю, что случится в будущем, но, во всяком случае, моё сердце навеки принадлежит ей, и если не переменятся обстоятельства, то и в чужой стороне можно найти уголок для нашей любви и счастья.

— Да будет воля Господня, — с грустной улыбкой отвечал пастор, — хотя бы она разбивала наши надежды и желания. Уже давно я привык обращать свои помыслы к нашему вечному отечеству, но сердце сжимается печалью, когда уничтожается земное отечество с его воспоминаньями и надеждами.

— Пора ехать, — сказал старый Дейк, — если хотите достигнуть к утру безопасной рощи, то нельзя терять времени.

Лейтенант встал.

— Благословите, отец! — сказал он, преклоняя колено перед пастором.

Последний положил ему руку на голову и произнёс:

— Да благословит Господь твой отъезд и дарует мирное возвращение, но если Его святая воля решила иначе, то да будет Он с тобою в пути. Аминь.

Потом он раскрыл объятия и крепко прижал молодого человека к груди.

— Вы должны спрятаться на дно телеги, под солому, — сказал старик Дейк, — чтобы вас никто не видел, пока не проедете окрестностей селения.

— Но не возбудит ли любопытства эта ночная поездка? — спросил лейтенант, — не заметят ли чего ваши работники?

— Мой сын всегда уезжает ночью в город, — сказал старик, — чтобы рано прибыть туда, а работники — добрые ганноверцы, они будут молчать как могила.

— Но Маргарита, пруссачка? — заметил лейтенант с улыбкой.

Гневный румянец разлился по лицу молодой женщины.

— Здесь только жена вашего товарища в детских играх, — сказала она с живостью, кроме того, — продолжала она, гордо подняв голову, — в Пруссии нет обычая изменять своим друзьям!

Молодой человек быстро подошёл к ней.

— Простите, — сказал он искренним тоном. — Ты позволишь, мой старый друг Фриц? — продолжал он, положив руку на плечо молодой женщины и поцеловав её в лоб.

— Ещё одно, — сказал он, — у опушки леса, близ самой дороги, стоит добрая лошадь, привёзшая меня сюда; она принадлежит фон Эшенбергу в Ганновере; приведите её сюда и поставьте в стойло, но спрячьте седло, и если представится случай, дайте знать фон Эшенбергу, что она здесь. Господь с вами!

Он взял пистолеты, взобрался на телегу и лёг на дно: Фриц уселся, ухватил вожжи, цокнул языком, и телега покатилась.

Оставшиеся долго смотрели им вслед. Потом Маргарита проводила пастора домой, между тем как старый Дейк отправился в лес за лошадью.

Барон фон Кленцин занимался в своей комнате текущими делами своей должности и уже готовился идти спать, когда по дому раскатился громкий звон колокольчика.

Он с удивленьем стал прислушиваться, через несколько минут засуетились в доме, чиновник прошёл тяжёлыми шагами по коридору: потом фон Кленцин услышал, как отворили дверь и спустя много времени опять заперли её, послышались шаги и громкий говор. Вошёл слуга фон Кленцина, а за ним чиновник.

— Господин барон, — сказал последний, — вы, вероятно, слышали громкий звонок. Я вышел, никого не было, лежало только это письмо у двери.

И он подал записку.

Фон Кленцин взял её, покачивая головой, распечатал и прочёл. На лице появилось выраженье неудовольствия.

— Предостережение, каких много получается в последнее время, — сказал он равнодушно, бросив бумагу на стол, и сделал обоим лицам знак удалиться.

— Какая низость! — вскричал он, оставшись один. — Я никогда не думал, чтобы в этом народе, верность и привязанность которого я привык так высоко уважать, мог отыскаться доносчик!

Он опять взял бумагу и прочитал: «Бывший лейтенант фон Венденштейн, арестованный в Ганновере за измену, бежал. Он находится здесь, в доме крестьянина Дейка, и, вероятно, направится через рощу».

Фон Кленцин задумался.

— Официально мне ещё не сообщено, — сказал он. — Дело возможно: между офицерами и солдатами замечается движение, но моя ли задача — исполнять добровольно полицейские обязанности в отношении этих людей, которые, однако, руководствуются мотивом, который я должен уважать, и преследовать их по анонимному доносу? Нет, конечно нет, — сказал он с живостью, — если это и правда, то для нас же лучше, если преследуемый убежит. Какую пользу получим, создавая мучеников, которые пользуются симпатией страны и наказание которых только усилит неприязнь жителей к нам? Да и за что — за то, что они не могли в один день забыть верность, в которой клялись? Без сомнения, не устрашением и угрозами мы можем привлечь сердца, а уважением и доверием, чтя их скорбь и ласково вводя в новые условия.

Он бросил бумагу на стол и стал ходить по комнате.

Прошло с час, когда вторично зазвенел колокольчик.

Это был курьер с письмом к фон Кленцину.

Последний распечатал письмо и, прочтя его, глубоко вздохнул.

— Введите жандарма! — приказал он чиновнику, который поспешил исполнить приказание. — Известие верно, — продолжал он печально, — вот реквизиция и приказ об аресте. Бедный молодой человек, которого я видел здесь столь счастливым в семейном кругу, неужели я отдам его в тюрьму, на суд, из того дома, где он родился? Печальная, грустная обязанность. Однако я должен исполнить долг службы, — сказал он, — вот предписание, я исполню его, и только!

Оп схватил письмо кандидата, поднёс его к горевшей свече и медленно сжёг.

Вошёл жандарм.

— Вот реквизиция и приказ об аресте; вероятно, что преследуемый, как пишут, едет к роще — отправляйтесь немедленно и постарайтесь догнать!

Он отдал жандарму бумаги, тот взглянул на приказ об аресте и с угрюмым выражением закусил усы. Потом отдал честь и вышел; вскоре послышался конский топот, жандарм поехал скорой рысью.

— И дай бог, чтобы он его не догнал! — произнёс фон Кленцин.

Фриц Дейк тихою рысью выехал из деревни на дорогу к Люхову. Когда исчезли в темноте последние дома, он остановил лошадь и посадил лейтенанта рядом с собой, потом свернул в сторону и, оставив деревню в стороне, пустил лошадь во всю прыть к люнебургской роще.

Оба они мало говорили. Фриц внимательно присматривался к едва видной в темноте дороге, а лейтенант предался своим мыслям, которые то касались оставленных им любимых особ, то стремились к таинственной будущности.

Через час они достигли начала обширного волнующегося моря зелени, на котором, как на настоящем море, взгляд ограничивал только один горизонт — горизонт, который, подобно колоколу, охватывал эту обширную, волнующуюся, трепещущую поверхность мелких листков.

Кто не был в этой роще, тот соединяет с нею понятие пустыни, печального уединения. Но не такова эта обширная, однообразная площадь: чудная жизнь кипит там внизу, под волнами мелких, прелестных, подвижных листиков, которые колеблются от дуновения ветра тихо-тихо шумят, а там, ещё ниже, под этими растеньицами, опять кипит богатая и разнообразная жизнь. Там крохотные муравьи, которых не касается разрушительное движение людской жизни, возводят свои искусные постройки и магазины, там бродят маленькие жуки, пёстрые козявки, присмотревшись внимательно к какому-нибудь месту, видишь словно микроскопическую картину первобытного леса в свободном развитии творческой природы. И когда зацветёт трава и всё это серо-зелёное волнующееся море примет красноватый сверкающий оттенок, тогда над всею этою обширной равниной разливается нежный, приятный аромат, все крошечные чашечки скромных цветов льют своё благоухание, как благодарственную жертву Творцу, жужжащие рои пчёл пролетают над ними, радужный бабочки вьются и резвятся на цветах.

Проезжая через этот тихий мир растительной и животной жизни, по колее, оставленной последней проехавшей телегой, которая примяла траву, встречаешь там и сям стада мелких овец с густым руном, за которыми следует пастух в тележке, а вдали на горизонте выступает, медленно приближаясь, двор крестьянина, небольшой оазис обработанной земли. Останавливаешься, отдыхаешь, обмениваешься дружеским поклоном, расспрашиваешь о дороге к ближайшему двору и опять пускаешься в безбрежную равнину, на вечное спокойствие которой уже много столетий смотрит небо, между тем как окружающий мир, то создавая, то разрушая, принимает новую форму и потом опять разрушает её.