Грегор Самаров – Европейские мины и контрмины (страница 58)

Быстро и уверенно пустил Фриц лошадь но безмолвной равнине — он не мог видеть следов на траве, но знал созвездия, которые указывали ему направление, как всем жителям этой местности, и всё глубже и глубже проникали беглецы в однообразно волнующуюся равнину; напоенную сильным смолистым запахом. В некотором отдалении ехал жандарм из Блехова.

Он медленно подъехал к границе рощи, остановил лошадь и внимательно прислушался к постепенно замиравшему стуку телеги, катившейся среди ночного безмолвия.

— Они едут там, — сказал он. — Хорошо, я стану искать в том направлении, в котором наверняка не встречу их. Неужели думают, — проворчал он, усаживаясь на седле, — что я арестую сына моего старого оберамтманна, доброго молодого господина, за какую-то выдуманную измену? Я стану серьёзно и старательно ловить мошенников, но для таких услуг пусть поищут себе кого-нибудь другого.

Он дал лошади шенкелей и быстро въехал в рощу, но направился совершенно в другую сторону от той, куда поехала телега.

Фриц придержал лошадь, чтобы не слишком утомить её.

— Здесь нет никакой опасности, — сказал он, — и я думаю, что едва ли мы встретим кого-нибудь, — главное, добраться до конца и приехать в Гамбург.

— Я устал, — сказал лейтенант, — и воспользуюсь временем, чтобы выспаться.

Фриц остановил лошадь, лейтенант лёг на дно телеги, устланное соломой, на котором он расположился по возможности удобно; Фриц вынул изо рта у лошади удила и дал ей немного хлеба и водки. Через некоторое время телега тронулась опять, лейтенант вскоре заснул глубоким сном, которого не нарушало лёгкое движение повозки, быстро катившейся по мягкой почве.

Короткая ночь быстро пронеслась; около пяти часов утра показалось справа от беглецов желтоватое сияние; пронёсся свежий ветерок, зашевелив травой; постепенно потухли звёзды; можно было различить линию горизонта; становилось всё светлей и светлей; всплывали лёгкие облачка и, подгоняемые свежим ветром, неслись по небу разнообразными белыми полосами. Наконец, показалось над горизонтом желтовато-красное солнце и засияло на мелких листиках травы.

Фриц щёлкнул языком, чтобы побудить лошадь к быстрому бегу, вынул фляжку с водкой и сделал большой глоток.

Он не заметил всадника, который, выехав со стороны, направился за телегой.

Когда стало совсем светло, тогда можно было заметить блестящие пуговицы мундира на этом всаднике; он на мгновение остановил свою лошадь и потом пустился скорой рысью за телегой.

Когда всадник был не более как в пятидесяти шагах от телеги, Фриц услышал бряцанье сабли, бившейся о стремя.

Он быстро оглянулся и при утреннем свете узнал жандарма; раздалось в воздухе щёлканье бича, лошадь вздрогнула, встряхнула головой и понеслась по равнине.

Жандарм пустил свою лошадь в галоп.

Фон Венденштейн приподнялся, будучи разбужен сильной тряской.

— Лежите, господин лейтенант, лежите, ради бога, — сказал Фриц, — за нами гонится жандарм! — И, толкнув одной рукой молодого человека опять на солому, другой ударил лошадь.

Не привыкшая к такому обращению лошадь, казалось, инстинктивно поняла, что случай этот исключительный: вытянув голову и раздув ноздри, она понеслась, как стрела.

Но телега, несмотря на всю свою лёгкость, замедляла её бег — жандарм нагонял её, оставалось не больше сорока шагов между ним и телегой.

— Телега, стой! — закричал он громко.

— Дайте пистолеты, господин лейтенант, — сказал Фриц. — Мы не можем убежать от него, если бы даже устала его лошадь — он долго не выпустит нас из вида…

Он вынул со дна телеги, из-под соломы, двуствольный пистолет и, держа зубами вожжи, взвёл оба курка.

— Стой, — крикнул жандарм, — иначе буду стрелять!

Он бросил поводья на седельную луку, слышно было, как служитель закона взводит курок своего карабина.

Фриц сразу остановил лошадь.

Через несколько секунд жандарм был у телеги.

— Стой! Назад! — крикнул Фриц в свою очередь, поднимая пистолет. — Дело нешуточное, мой друг — я не расположен сдаться, первая пуля — вашей лошади, вторая для вас, если вы не позволите продолжать мне путь!

Жандарм поднял карабин и прицелился.

Дула обоих оружий почти соприкасались.

Фон Венденштейн быстро вскочил и стал в телеге.

— Долой оружие! — закричал он тоном команды.

Жандарм опустил карабин и с невольным движением принял положение подчинённого.

— Знаете меня? — спросил молодой человек спокойно.

— Точно так, господин лейтенант, — отвечал жандарм. — Я иногда бывал с приказаниями в Блехове, а также в Люхове и часто видал вас!

— Есть у вас приказ арестовать меня? — спрашивал далее фон Венденштейн.

— Точно так, господин лейтенант, ко всем димтманнам послана реквизиция и приказ об аресте, и со всех сторон отправились искать господина лейтенанта!

— Где вы служили?

— В кембриджских драгунах, господин лейтенант, но задолго до вас перешёл в жандармы.

— Вы ясно видите, — сказал Фриц нетерпеливо, — вы один, а нас двое, у вас один выстрел, у нас же четыре, ступайте прочь и не смейте задерживать нас!

Жандарм поднял карабин и прицелился в запряжённую лошадь.

— Будь потише, Фриц, и не говори ерунды, — сказал фон Венденштейн, — не думаешь ли ты испугать старого кавалериста? Послушайте, — продолжал он, обращаясь к жандарму, который опять опустил свой карабин. — Уверены вы, что я поступил низко, совершил бесчестное дело?

— Нет, господин лейтенант, я не думаю этого! — заявил жандарм твёрдым голосом.

— И я говорю вам, — сказал фон Венденштейн, — что не знаю, за что преследуют меня — я предан сердцем моему прежнему государю, но ничего не сделал такого, что называют теперь государственной изменой. Если же меня поймают, то осудят, заключат в смирительный дом вместе с ворами и мошенниками. Если вы, старый солдат, хотите предать этому позору офицера своего прежнего полка, то нападите на меня, постарайтесь арестовать, но, стреляя, цельтесь, пожалуйста, лучше, потому что мне приятнее умереть от пули старого солдата, чем в позорном заключении.

Сильное волнение выразилось на лице солдата.

— У меня жена и дети, — сказал он, — если узнают…

— Что узнают? — вскричал Фриц. — Посмотрите: вокруг нас старая верная роща, над нами небо и Бог. Никто не видит и не слышит нас. Я унёс своего лейтенанта, смертельно раненного, с поля битвы при Лангензальца, неужели вы думаете, что я подведу вас, когда поможете спасти его теперь?

Жандарм помолчал с минуту.

— Счастливого пути, господин лейтенант. Да будет с вами милосердный Господь! — сказал он потом, повернул лошадь и поскакал в сторону.

— Спаси, Боже, доброго малого, — сказал Фриц. — Теперь вперёд! Надеюсь, мы не встретим другого!

И они поехали.

Через некоторое время показалась вдали двуконная коляска, пересекавшая рощу.

— Свернуть в сторону? — спросил Фриц. — В таком случае мы потеряем много времени.

— Коляска, кажется, не подозрительна, — сказал лейтенант, — следовательно, едем дальше.

Коляска выехала несколько сзади телеги и, направившись по её следу, скоро догнала, потому что пара сильных лошадей бежала скорее, чем уставшая уже лошадь молодого крестьянина.

На козлах коляски сидел кучер в местном наряде; проезжая мимо телеги, он дружески кивнул Фрицу и лейтенанту.

Из коляски выглянул молодой человек с белокурой бородой, закутанный в плащ.

— Боже мой! — вскричал он. — Господин лейтенант, как вы попали сюда?

Кучер остановил лошадей.

Фриц также остановился и невольно опустил руку на пистолет.

— Добрый день! — сказал лейтенант. — Я помню, что видел вас, но где — не знаю…

— Вы были в карауле, лейтенант, близ Гёттингена, — отвечал молодой человек из коляски. — А я в качестве курьера проезжал через форпосты. — Меня зовут Дувэ. Вы были с другим офицером своего полка и дали мне на дорогу стакан грога…

— Бедный Штольценберг, — произнёс фон Венденштейн со вздохом. — Да, да, припомнил: вы ехали в Гессен, и вот мы встречаемся здесь, в роще.

Дувэ посмотрел на него с тонкой улыбкой.

— Не находимся ли мы в одинаковом положении? — спросил он.

Фон Венденштейн вопросительно взглянул на него.