Грегор Самаров – Европейские мины и контрмины (страница 59)
— Что касается меня, — продолжал Дувэ, — то я бегу, а этот человек, — он указал на кучера, — добрый крестьянин, который никого не выдаст. Я отправляюсь в Альтону, чтобы оттуда бежать в Англию.
— Вас арестовали? — спросил фон Венденштейн с некоторым колебанием. И как вы ушли?
Дувэ улыбнулся.
— Меня взяли в моём бюро два прусских полицейских чиновника, — сказал он, — предполагая, конечно, найти у меня желаемые бумаги; отвели в министерство внутренних дел, где предполагали допросить. Но так как полицейские были незнакомы с расположением дома, то я завёл их в отдалённую комнату, выскочил, запер замок снаружи и предоставил их судьбе, а сам бежал к другу, которого ни в чём не подозревали.
— И вас не искали и не преследовали? — спросил фон Венденштейн с улыбкой.
— Меня искали и преследовали по всему королевству, — отвечал Дувэ, — но я прожил четыре недели в Ганновере, и теперь полагают, что я уже давно уехал! Вы можете довериться мне, — сказал он потом, — и если я могу служить вам…
— Я лейтенант фон Венденштейн, — сказал молодой офицер, — и…
— Знаю всё, — прервал его Дувэ, — потому что в своём убежище получал все сведения. Вся полиция ищет вас, поедемте со мной. Бегство моё подготовлено — если не встретится особенного несчастия, то я провезу вас за границу. Садитесь в мою коляску, ваша лошадь и без того устала — не станем терять времени!
Фриц пытливо смотрел на молодого человека и на кучера.
— Сделайте так, господин лейтенант, — сказал он. — Вы поедете скорее, да и мы ещё ничего не приготовили к дальнейшей дороге, отчего вы подвергнетесь большой опасности. Я поскорее поеду в Люхов и возвращусь оттуда с покупками, это отклонит всякое подозрение…
Лейтенант слез с телеги, Фриц последовал его примеру.
— Прощай, старинный друг, — сказал фон Венденштейн. — Тысячу раз благодарю тебя за вторичное спасение, и тысячу поклонов всем. Всем! — прибавил он грустным тоном.
Фриц почтительно взял его руку, лейтенант прижал его к своей груди.
— Счастливого пути, господин лейтенант, и счастливого возвращения! — сказал он сдавленным голосом, перешедшим в тихое рыданье.
Фон Венденштейн сел в коляску, лошади тронули, и повозка быстро покатилась.
Долго смотрел ему вслед Фриц, потом взобрался на телегу и, желая дать лошади время отдохнуть, медленно поехал в обратный путь через безмолвную рощу.
Фон Венденштейн и Дувэ добрались без всякой неприятной встречи до окрестностей Гамбурга. Здесь они вышли из коляски, оставив в ней плащи и пистолеты и, смеясь и болтая, как невинные люди, вошли в старый ганзейский город. Точно так же, останавливаясь у окон блестящих лавок, прошагали они по улицам и, когда солнце стадо заходить, достигли гавани.
Медленно расхаживали они по набережной, когда к ним подошёл краснолицый, загорелый мужчина.
— Походим ещё несколько минут; может быть, за нами наблюдают, чего, впрочем, я не предполагаю.
Он вынул папиросницу из панамской соломы и подал обоим беглецам, бросив проницательный взгляд на лейтенанта.
— Товарищ по несчастию, которого вы должны также спасти, — прошептал Дувэ, закуривая сигару от сигары незнакомца, и потом дал огня фон Венденштейну.
— Хорошо, — сказал незнакомец, — но подождём, пока стемнеет.
Наступила ночь, зажигались газовые фонари. Дома и корабли бросали длинную тень на набережную. Незнакомец остановился у лестницы на пристань.
Подъехал ботик с двумя матросами, которые гребли так тихо, что едва был слышен шум вёсел и всплески воды.
Беглецы и незнакомец сели в ботик.
Последний, как стрела, полетел по лабиринту тесно стоявших судов и вскоре достиг брига, на корме которого было написано большими золотыми буквами: «Йоханна из Эмдена».
Взошли на бриг. Беглецы молча последовали за своим проводником в каюту.
— Здесь вы в безопасности, — сказал он, зажигая лампу, — каюта не блестяща, но защитит вас. Вы должны, однако, пробыть здесь ещё два дня и не выходить на палубу. Оба матроса, привёзшие нас, молчаливы и верны, остальных я отправил сегодня на берег. Послезавтра я буду совсем готов к отплытию, тогда вы на некоторое время сойдёте в трюм, когда на корабль придёт полиция. Теперь подкрепите силы.
И капитан поспешно принёс свой запас блюд и несколько бутылок отличного бордо; молодые люди воздали честь его гостеприимству и улеглись потом на постели, приготовленные для них на полу капитанской каюты; вскоре ими овладел такой глубокий и сладкий сон, какой бывает только в молодости и после испытанных опасностей.
На третий день бриг отплыл, все формальности были исполнены, полиция осмотрела все помещения и нашла все в порядке.
Бриг спустился по Эльбе, и только когда он вышел в открытое море, на палубе явились лейтенант фон Венденштейн и Дувэ и с грустью стали смотреть на серую линию берега, который стал постепенно исчезать на горизонте.
— Прощай, отечество, прощай, Германия! — прошептал фон Венденштейн. — Когда я увижу тебя снова? Прощай, Елена! — сказал он ещё тише, и глубокий вздох приподнял его грудь.
Подошедший капитан хлопнул его по плечу.
— Теперь вы спасены, — сказал он с весёлой улыбкой на загорелом честном лице, — позабудьте оставшуюся позади страну и смотрите вперёд. Пойдёмте выпьем за ваше счастливое будущее плавание!
Яркое солнце лило с безоблачного неба своё сияние на большую равнину Лоншан; пёстрые волны экипажей и всадников стремились по аллеям Елисейских Полей и проспекту Императрицы к Булонскому лесу, чтобы видеть весенние скачки, и постепенно густевшая толпа мало-помалу наполняла обширное пространство. Множество иностранцев, привлечённых в Париж открывшейся уже выставкой, впервые увидели себя среди блестящего, сверкающего, шумящего и волнующегося парижского света, того света, волшебная радуга которого восхищает глаза, не ослепляя их, тонкое благовоние которого разливается, как невидимое дыхание в атмосфере, возбуждая нервы, не причиняя тяжести и утомления.
Длинные ряды скамеек были заняты дамами в новых весенних туалетах, веющие перья и пёстрые цветы дрожали на непрерывно колеблющихся шляпках, блестящие глазки взглядывали во все стороны, отыскивая и приветствуя друзей, и тёплый воздух был наполнен тем нежным и тонким благовонием, которое добыто искусством Пивера из всех цветов Запада и Востока и которое, подобно атмосфере, окружает дам знатного парижского света. У входа к скамейкам стоял длинный ряд великолепных открытых колясок с рослыми фыркающими лошадьми, с неподвижно сидевшими на козлах кучерами, с лакеями у дверец, украшенных блестящими гербами.
Мужчины, верхом или в лёгких викториях, толпились внутри обширного, огороженного пространства, напротив скамеек; здесь было мало дам, и по преимуществу из тех, кто принадлежит к полусвету, из знатных же присутствовали лишь те, которые, имея особенно блестящие и безукоризненные экипажи, могли безбоязненно подвергаться критическим взглядам всего собравшегося общества.
Изредка скакал на стройном коне жокей в шёлковой куртке одного цвета с лошадью, и взоры знатоков внимательно следили за движеньями благородного животного, чтобы получить точку опоры для суждения об его качествах и способностях.
Самые ревностные члены жокей-клуба и иностранные спортсмены окружали весы, держа в руках записные книжки, ведя оживлённый разговор и записывая неслыханные суммы, на которые держались пари за ту или другую лошадь. Всюду царствовало сильное волнение; предстояло выиграть главный приз города Парижа, и не одна значительность этого приза приводила в лихорадочное состояние всех принадлежавших к спорту, но и высокая честь быть победителем на лоншанских весенних скачках.
В лёгкой виктории в огороженное пространство въехала маркиза Палланцони. Фыркая и играя, везли её экипаж чудные вороные лошади, украшенные свежими фиалками и ландышами, те самые лошади, которых она купила у мадам Мюзар. Светло-синяя, с серебряным галуном ливрея кучера и грума, щеголявших в лакированных сапогах, с бутоньерками из фиалок и ландышей на груди, прелестный наряд маркизы, её замечательная красота — всё это не могло не обратить внимания изящного света на молодую женщину, которая возбуждала любопытство всех молодых господ и доселе была знакома только с немногими из них.
Медленно проезжала маркиза туда и сюда: вдруг она дотронулась зонтиком до плеча кучера, — лошади стали как вкопанные, и маркиза приветствовала рукой графа Риверо, который сидел один в лёгкой открытой коляске и спокойно взирал на пёструю суету.
С изысканной вежливостью отвечал граф на приветствие, вышел поспешно из коляски и приблизился к дверцам экипажа маркизы.
— Поздравляю вас, — сказал он улыбаясь, — теперь ваш экипаж безупречен — вы преуспели во всех отношениях.
— Всё это не мешает мне скучать, — отвечала маркиза с лёгким вздохом.
— Сегодня я вам дам ещё средство от скуки, — сказал граф серьёзно, — которое внесёт в вашу жизнь романтическую перемену. На обратном пути прошу вас предоставить мне место в вашем экипаже, я хочу поговорить с вами.
Красивые глаза маркизы бросили радостный, проницательный взгляд на графа; она молча кивнула головой.
Из группы, окружавшей весы, поспешно вышел герцог Гамильтон, заметивший, что граф Риверо разговаривал с маркизой.
— Добрый день, — сказал он графу и, подойдя ближе и сняв шляпу, поклонился маркизе. — Я тем более рад встретить вас здесь, — прибавил он, — что нахожу случай напомнить вам данное мне обещание. — Вы хотели представить меня вашей землячке.