Грегор Самаров – Европейские мины и контрмины (страница 61)

Фон Венденштейн вышел из экипажа.

— Я буду вам очень благодарен, — сказал он поспешно, кланяясь графу.

— Вы хотите, граф, заключить опять в оковы моего земляка, только что избавившегося от тюрьмы, — сказал Мединг с улыбкой. — Я должен бы протестовать против этого.

— Эти оковы, — возразил граф, — без сомнения, будут приятнее, и, — прибавил он с улыбкой, — могут быть скорее сброшены. Идёте с нами? — спросил он, бросив быстрый проницательный взгляд на Мединга.

— Благодарю вас за любезность. — Советник покачал головой. — Впоследствии я, может быть, воспользуюсь этим предложением, но пока желал бы отстранить себя от всех сношений.

Граф и фон Венденштейн подошли к коляске маркизы: последняя встретила их очаровательной улыбкой, и вскоре молодой ганноверский офицер вступил в весёлый, лёгкий разговор, который завела красавица; он с увлечением поддался обаянию этой остроумной болтовни и своим произношением французских слов и своеобразными оборотами содействовал общему веселью.

Закончилась последняя скачка, император оставил свой павильон, и императорский экипаж, в котором теперь шведский принц занял место генерала Флери, поехал к Булонскому лесу. Скамейки опустели, экипажи выезжали один за другим из рядов и катились мимо каскадов к городу; в то же время экипажи, стоявшие внутри огороженного пространства, медленно покидали его, и вся эта блестящая и пёстрая толпа возвращалась в Париж, сверкающий радужными переливами на своей поверхности и скрывающий в недрах столько страшных и приводящих в трепет элементов.

— Надеюсь видеть вас у себя, — сказала маркиза Палланцони фон Венденштейну с милой улыбкой, — мы оба чужие здесь и должны поддерживать друг друга в этом громадном Париже. До свиданья, господа! — продолжала она, раскланиваясь с прочими молодыми людьми, окружавшими её карету. — Граф, могу я вас просить сесть в мой экипаж и охранять меня до Парижа?

Граф сделал знак своему кучеру, стоявшему вблизи, и сел в карету маркизы. Молодёжь отступила, лошади тронули, и, сделав последний поклон, маркиза помчалась через опустевший луг в город.

— Как вы находите молодого немца, которого я вам представил? — спросил граф, когда они обогнули большую аллею и медленно потянулись за экипажами в город.

— Премилым, — отвечала маркиза, — в нём есть что-то свежее и рыцарское — много природной изящности и почти невинной наивности, он напоминает мне… — сказала она вполголоса со вздохом.

Граф взглянул на неё сбоку.

— Вам не будет неприятно освежить это воспоминание? — спросил он с улыбкой. — А может быть, я найду в этом средство заживить раны прошедшего.

— Оставим прошедшее, — сказала она мрачно, — я отказалась от всех слабостей и буду сильна и хладнокровна.

— Но если серьёзная цель соединится с приятной забавой? — спросил граф.

Антония с удивлением взглянула на него.

— Весь мир волнуется в настоящее время, могучие сотрясения ещё не закончились, и для меня важно знать в подробностях все действующие силы и проследить их до самых первоначальных причин. Побеждённые в Германии партии развивают здесь свою деятельность; ганноверский король прислал сюда поверенного; образуется центр безмолвного и сильного действия, принимающего значительные размеры, для меня необходимо знать по возможности подробно всё, чего желают и на что надеются в этих кружках, что там делают и задумывают и как воздействуют на правительство и партии во Франции.

Улыбка играла на губах маркизы.

— И этот молодой человек? — спросила она, и глаза её метнули молнию.

— Этот молодой человек, — сказал граф, — находится в центре интересующих меня обстоятельств. Правда, он не знает самой главной тайны, но видит и слышит столько, что из всех собранных через него сведений можно сделать вывод о сокрытых сведениях. Этот молодой человек едва ли останется закрытой книгой для прекрасных глаз столь умной женщины, как вы, которая в качестве итальянской легитимистки может быть уверена в его доверии и политической симпатии. Он будет грезить самым приятным образом и станет орудием для достижения моих целей.

— Я вполне понимаю вас, — сказала маркиза, — приведите его на днях, когда я буду одна. — Я сожалею только о том, — прибавила она, пожимая плечами, — что задача слишком легка.

Граф задумался.

— Вам недолго придётся ждать трудной, — сказал он серьёзным тоном, — она уже готова, и именно о ней я хотел поговорить с вами.

Черты её лица оживились, маркиза бросила пылающий взгляд на графа.

— Я потому выбрал это место, — сказал он, — что о тайне, важной тайне, можно говорить только на открытом воздухе. Нагнитесь ко мне, чтобы нас не услышали люди на козлах, притом и грохот экипажей заглушает слова.

Она небрежно откинулась назад, так что её ухо почти касалось губ графа, который, не изменяя весёлого, беззаботного выражения лица, сказал приглушённым голосом:

— Всё настоящее и будущее зависит в настоящую минуту от взаимных отношений Пруссии и Франции. Поэтому для меня особенно важно узнать вполне эти отношения. Но в них есть тёмный пункт, которого я никак не могу понять и разъяснить который желаю во что бы то не стало.

— А ключ к этой тайне? — спросила маркиза со сверкающими глазами и дрожащими губами.

— Ключ этот заключается в тайной личной переписке прусского посланника, графа Гольца; эта переписка хранится в ящичке, который стоит на письменном столе в его рабочей комнате.

— А! — произнесла маркиза. — И к содержанию этого ящичка должна вести такая же дорога, как к познанию ганноверских тайн? — спросила она с недовольным видом. — Это нисколько не утешительно!

— Но может быть выгоднее, — сказал граф. — Однако успокойтесь; путь, о коем я сперва думал, едва ли приведёт к цели, — надобно идти окольной дорогой, которая представит затруднения, но зато, быть может, принесёт некоторое удовольствие.

— Я готова слушать, — сказала маркиза.

— Мы миновали толпу, — заметил граф, осматриваясь кругом, — шум прекратился. Я боюсь, чтобы прислуга не перехватила некоторых слов. Выйдем из экипажа и пройдём в эту уединённую аллею.

Маркиза коснулась зонтиком плеча кучера, коляска остановилась.

Оба вышли, Антония опёрлась на руку графа, карета медленно поехала за изящною четой, занятой оживлённым разговором.

В салон графа Риверо, на Шоссе д'Антен входил в это самое время молодой человек в костюме белого духовенства. Его стройная фигура свободно двигалась под духовным нарядом; бледное, но здоровое лицо, с тонкими, оживлёнными чертами, тёмные глаза, тщательно убранные, слегка вьющиеся волосы, совершенно закрывавшие тонзуру — всё это составляло представительную личность, напоминавшую тех аббатов d'ancien regime[48], которые составляли элемент разговоров, лучшее украшение салонов рококо.

Молодой аббат Рости, последовавший за графом Риверо из Вены в Париж, держал в руке несколько писем и расхаживал по салону, ожидая возвращения графа.

Через некоторое время, в течение которого аббат то взглядывал на письма, то посматривал в окно на оживлённую толпу на улице, вошёл камердинер графа и сказал:

— Приехал господин Клиндворт из Вены. Ввести ли его сюда, в ожидании графа, который, без сомнения, скоро возвратится?

— Графу, конечно, будет приятно видеть господина Клиндворта, — сказал аббат, — я думаю, его следует пригласить сюда.

Камердинер поклонился и через минуту отворил дверь для государственного советника Клиндворта.

Протёкший год нисколько не изменил наружность этой замечательной старой ночной бабочки дипломатии.

Он вошёл своей обычной скромной, почти раболепной походкой, одетый в коричневый, почти до верха застёгнутый сюртук; из белого галстука выглядывало резкое, неприятное, хотя и умное, лицо; быстрым взглядом он окинул салон и на минуту остановил свои острые глаза на изящной и приятной личности молодого аббата, который поклонился ему с утончённой вежливостью.

Государственный советник подошёл к нему и сказал своим однообразным, почти шепчущим голосом:

— Если не ошибаюсь, вы аббат Рости? Я имел удовольствие видеть вас в Вене?

— Я имел честь встречать вас там у графа Риверо, — отвечал аббат с лёгким поклоном. Граф отъехал, впрочем, я думаю, что он возвратится сию минуту, и потому прошу вас подождать его, так как он, без сомнения, пожелает видеться с вами.

Государственный советник наклонил голову и сел в кресло, между тем как аббат занял место напротив него.

— Как идут дела в Париже? — осведомился государственный советник, бросив быстрый взгляд на аббата и барабаня пальцами по подлокотникам кресла. — Пришлось самому приехать и разузнавать. Граф, конечно, не бездействовал, и я уверен, что вы охвачены движеньем, или, правильнее сказать, застоем, потому что, — продолжал он, пожимая плечами, — нынешний свет, кажется, разучился действовать — все сидят и мечтают, между тем как противник неустанно работает. Так теряется одна позиция за другой!

— Мне кажется, здесь царствует полнейшее спокойствие, — сказал аббат. — Люксембургский вопрос, на минуту возбудивший общее волнение, вошёл в тихую гавань конференции и, конечно, не станет больше нарушать европейского спокойствия и всемирной выставки, этого места свидания всех наций. Однако вы ревностно трудились в Вене для успокоения этого интермеццо.

— Естественно, — сказал государственный советник, — вполне естественно, неужели нам следовало спокойно смотреть на дальнейшее развитие этой неблагоразумной игры, которая могла привести к соглашению с Пруссией и разрушить все планы будущего, или повергнуть весь мир в жестокую войну, из которой, при настоящей неготовности, не могло выйти ничего хорошего? Вы полагаете, — продолжал Клиндворт после краткого молчания, бросив на аббата быстрый взгляд, — вы полагаете, что император Наполеон решился восстановить серьёзным, обдуманным действием влияние Франции, то есть основание, на котором зиждутся надежды его династии, или он колеблется, по своему обыкновению, между двумя противоположными решениями? Иногда мне кажется, что он питает особенное желание вступить в союз с Пруссией. Да только ошибается: там не придают никакой важности его союзу!