Грегор Самаров – Европейские мины и контрмины (страница 56)

— Боже мой, господин лейтенант! — вскричал Фриц, вскочив и подбежав к молодому человеку.

Старый Дейк с глубоким изумлением поднял голову и медленно встал, между тем как Маргарита перебирала передник и нерешительно шла вслед за мужем.

Фон Венденштейн дружески пожал руку Фрицу и подошёл к старику.

— Добро пожаловать, господин лейтенант, — сказал последний, крепко пожимая руку молодому человеку, — милости просим! Что привело вас сюда в такой поздний час, и откуда вы…

— Но боже мой! — вскричал Фриц. — Вы в пыли, утомлены, с пистолетами в руках — что это значит? Что случилось?..

— Потише, мой друг, — сказал лейтенант. — Не говори так громко. — И с особенной полувеселой-полупечальной улыбкой прибавил: — Я сбежал…

— Сбежал?! — вскричала Маргарита горестно, между тем как старый Дейк и его сын с немым изумлением смотрели на молодого человека, необыкновенное положение которого и внезапный приезд казались им непонятными.

— А, — сказал лейтенант, быстро повёртываясь к молодой женщине, — здесь и Маргарита, которой я обязан частью своей жизни и которая стала ещё красивее в своём новом звании хозяйки дома. Искренне желаю счастья.

Он протянул руку молодой женщине и, улыбаясь, сказал Фрицу:

— Тебе первому мой привет — война принесла счастье нам обоим: твоё уже осуществилось, моё же…

— Но, господин лейтенант, расскажите, что это значит? — шутка это или всерьёз? — произнёс Фриц.

— Всерьёз, ещё как всерьёз, — сказал лейтенант. — Я убежал, и вся полиция, все жандармы, конечно, уже гонятся за мной!

— Зачем? Что случилось?

— Зачем? — переспросил фон Венденштейн. — Я и сам этого не знаю. Что случилось — очень простая вещь: меня арестовали, посадили в полицейский участок в Ганновере, и я убежал. Моё спасение зависит от того, чтобы я как можно скорее добрался до Гамбурга и сел на корабль. До вас я счастливо доехал, теперь ты должен помочь мне и спасти свободу, как спас прежде жизнь, и я навсегда останусь твоим неоплатным должником. Однако прежде всего я попрошу молодую хозяйку накормить меня, потому что умираю от голода и жажды.

Маргарита поспешно вышла.

Лейтенант сел за стол.

— Но расскажите же нам, в чём заключается это грустное дело, — попросил старый Дейк. — Я кое-что слышал. Извините за вопрос, господин лейтенант: вы были неосторожны и вступили в заговор?

И старик посмотрел на молодого человека почти с отеческим участием и заботливостью.

— Нет, добрый Дейк, — отвечал фон Венденштейн, — я не был неосторожен и не вступал ни в какие заговоры. Видите ли, — продолжал он, — чувствуется близость войны, и, быть может, скоро наступит время, когда король пойдёт опять в поход, чтобы завоевать своё государство; поэтому многие офицеры и солдаты ушли за границу, там они соединятся и приготовятся к войне; я же решил спокойно ждать, пока не начнётся настоящая война, как советовал мне мой отец.

— Он, как всегда, был прав, — сказал старый Дейк, ударив по столу, — и здесь, в селении, ходят такие слухи, и многие молодые парни приходили ко мне за советом. Я всем им советовал оставаться сидеть и ждать.

— Но, — возразил Фриц, с особенным вниманием слушавший лейтенанта, — в прежнее время, во время французского господства, уходили многие молодые парни и служили в немецком легионе. Вы, отец, сами рассказывали нам об этом.

— Тогда было другое дело, — сказал старик важно, — тогда у короля имелась своя армия, и ганноверские парни, уходившие к нему, были настоящими солдатами и состояли в походе: теперь же они должны блуждать по чужим странам, без правильной идеи и порядка, без родины и защиты — это не совсем хорошо. Если король снова назначит поход и призовёт солдат, то я никого не стану удерживать, кто захочет идти под старые знамёна; но теперь ещё этого нет и, конечно, не будет. Однако, — спросил он после краткого молчания, которого не решался прервать сын, хотя его лицо ясно выражало, что он не разделяет мнения отца, — за что вас арестовали, господин лейтенант?

— Не знаю, вероятно, по подозрению. После ареста обыскали мою комнату и нашли бумаги, принадлежащие моим друзьям. На меня пала вся ответственность, и кажется, я должен был послужить примером для острастки. Поэтому я при помощи друзей, которых отчасти не знаю, убежал, и, если мне не удастся достигнуть границ, то придётся долго, очень долго сидеть в тюрьме.

Старик печально покачал головой.

— Какое горе для вашей матушки! — проговорил он тихо.

— Мы проведём вас, господин лейтенант, через рощу, там вы не встретите ни души, — сказал Фриц.

Возвратилась Маргарита. Она принесла большое блюдо с холодным мясом и бутылку вина, накрыла стол белой, как снег, скатертью, и вскоре лейтенант ревностно занялся подкреплением своих сил, воздавая честь кулинарным произведениям зажиточного дома.

Старый Дейк смотрел на молодого человека с довольною улыбкой и с тем почтительным вниманием, каким дарят аппетит гостя в старинных крестьянских домах. Потом медленно и задумчиво проговорил:

— Дело уж сделано, теперь нужно только доставить вас в безопасное место. Если впоследствии дело объяснится в вашу пользу, то вам лучше ждать того в безопасном отдалении. Мой вам совет — отдохнуть с часок, а потом мы запряжём маленькую тележку, и Фриц проведёт вас через рощу, он хорошо знает дорогу. Таким образом, с Божией помощью, вы завтра будете в Гамбурге.

— Отлично! — вскричал молодой человек, но прибавил нерешительно: — Я желал бы повидаться со старым пастором Бергером — проститься с ним, передать ему поклон от Елены: кто знает, когда я опять увижу их всех, — сказал он грустно.

— Я сейчас схожу к пастору, — сказал Фриц, — он, без сомнения, придёт сюда. Вам нельзя выходить: кто-нибудь может увидеть вас там, и хотя здесь никто не выдаст вас, однако лучше, чтобы вас не видели.

— Не знаю, хорошо ли беспокоить старика и увеличивать опасность, — заметил старый Дейк, но уже Фриц вышел и быстро достиг пасторского дома.

Пастор сидел в своём кресле, с длинной трубкой во рту, на столе лежало несколько газет и листов бумаги. Кандидат читал какую-то тетрадь, старик внимательно слушал, делал по временам замечания о прочитанном, которые кандидат принимал со спокойным вниманием, и записывал мысли, приходившие ему во время чтения.

При приходе молодого крестьянина в столь необычное время старый пастор с удивлением повернул к нему голову.

Фриц Дейк в смущении вертел шапку, искоса поглядывая на кандидата.

— Господин пастор, — сказал он нетвёрдо, — мой отец, говоривший с вами о чём-то, покорнейше просит вас, если вы будете так добры, прийти к нему на минуту.

Просьба старого Дейка говорить в столь неурочный час с пастором, переданная молодым крестьянином, настолько не соответствовала обычаям здешнего края, что пастор с минуту молча посмотрел на Фрица, между тем как кандидат устремил на него испытующий взгляд.

— Простите, господин пастор, — сказал Фриц с некоторым смущением, — это семейное дело, отец сейчас получил известие, и ему не совсем здоровится — он желал бы посоветоваться с вами, и если просьба прийти к нему теперь же не будет нескромной…

Кандидат встал.

— Это дело, конечно, относится к тебе лично, дядя, — сказал он мягким голосом, — я оставлю тебя одного с Фрицем. — Прийти за тобой? — спросил он. — Дорога неровная… — И он опять пытливо посмотрел на молодого крестьянина.

— Я провожу господина пастора, — сказал последний, — прошу господина кандидата не трудиться.

Последний потупился и, слегка поклонившись Фрицу, вышел в соседнюю комнату.

Дверь медленно затворилась за ним, слышно было, как щёлкнул замок. Случайно или нет, но только замок не запёрся, и дверь не притворилась плотно.

Фриц не заметил этого, потому что едва вышел кандидат, как он подбежал к пастору и сказал голосом, который стал ещё громче от непривычки понижать его:

— Господин лейтенант фон Венденштейн здесь — его арестовали в Ганновере, он убежал; теперь он хочет видеть господина пастора и проститься с ним.

— Боже мой! — вскричал пастор, вскакивая в испуге. — Как?

— Пойдёмте, пойдёмте скорее — он всё расскажет вам, времени нельзя терять.

Почти машинально заменил пастор домашнюю шапочку беретом, зажёг маленький фонарь и, опираясь на руку молодого крестьянина, вышел из дома.

Едва он оставил комнату, как дверь медленно отворилась, вошёл кандидат.

С его лица исчезло выражение евангельской кротости — жёстки и суровы были его черты, вражда и ненависть выражались в его плотно сжатых губах, глаза задумчиво смотрели в пространство.

— Он убежал, — проговорил кандидат шипящим тоном, — близок к спасению… Но счастливый случай вверяет мне его судьбу.

Он молча сделал несколько шагов.

— Не лучше ли, — сказал он, — дозволить ему бежать — он не может возвратиться, по крайней мере в течение долгого времени. — Однако семейство поедет за ним, они могут поселиться в Швейцарии, Елена отправится к нему. Нет, нет! — вскричал он. — Нельзя выпустить его: будут судить строго, побег компрометирует его ещё больше, измена будет наказана, по меньшей мере долговременным заключением, — прибавил он с бледной, холодной улыбкой. — Нельзя выпустить его. Но как задержать — я ведь не могу действовать лично.

И, угрюмо нахмурив брови, Берман опять стал ходить по комнате.

Наконец на его лице появилось довольное выраженье.