Грегор Самаров – Европейские мины и контрмины (страница 108)

— Ваше величество, — сказал граф Бисмарк, — знает про моё убеждение в необходимости не только мира, но и действительной дружбы между французским и немецким народами, которые призваны трудиться сообща над делом культуры, я не думаю, чтобы нашёлся когда-нибудь в Германии государственный муж, который нарушил бы этот мир, не имея к тому основательных причин.

— Однако ж нельзя отрицать, — сказал император совершенно спокойным, почти равнодушным тоном, — что в немецком национальном движении заключается известная неприязненность к Франции, унаследованная от прежних времён, — прибавил он, — и не имеющая теперь основания.

— Если ваше величество следило за французской прессой, во главе которой стоят парижские журналы, — возразил граф Бисмарк с холодной вежливостью, — то, конечно, согласитесь, что нельзя приписывать немецкому общественному мнению инициативы в области национальной враждебности.

— Это, без сомнения, минутное, волнение, — сказал император, — которое будет непродолжительно и не окажет никакого дурного влияния, потому что правительства проникнуты убеждением в необходимости добрых отношений и личным желанием сохранить последние. Это волнение, — продолжал он, быстро взглянув на графа Бисмарка, — исчезнет немедленно, как только будет найдено твёрдое основание, на котором могут при новых условиях установиться долговременные международные отношения.

Ни одна жилка не дрогнула в лице прусского министра-президента, глаза его спокойно и ясно встретили быстрый взгляд императора.

— Я не вижу, государь, — сказал он вполне непринуждённым, естественным тоном, — как могут быть нарушены дружественные отношения между Германией и Францией, столь желательный как для вашего величества, так и для моего всемилостивейшего государя — основания Пражского мира, на который опираются новые условия.

— Дорогой граф, — прервал его император, принимая откровенный вид и раскрывая глаза. — Пражский мир — временная мера.

Граф Бисмарк взглянул на него с удивлением.

— Пражский мир, государь, — сказал он, — есть международный договор, который…

— Совершенно так, — подхватил император, — но в национальном развитии есть такие пункты, через которые идут события к естественному и необходимому конечному договору — таким пунктом представляется мне Пражский мир, когда я рассматриваю условия Германии.

Граф Бисмарк молчал.

— Видите ли, — продолжал Наполеон после минутной нерешимости, — уже давно немецкая нация требовала объединения, говоря органами своей прессы, с трибун, устами своих учёных, в созданиях поэзии — стремление к этому объединению отчасти содействовало громадному успеху 1866 года, но успех этот не вполне довёл до предположенной цели, потому что Германия ещё раздвоена, и, насколько я понимаю общественное мнение в вашей стране, оно уже начинает требовать полнейшего объединения всех частей.

— Не могу не согласиться с вашим величеством, — сказал граф Бисмарк, — что национальный дух в Германии желает и жаждет полного и конечного объединения всех частей и племён, но кто может вперёд определить, измерить или направить ход такого великого исторического развития? — Подобное развитие совершается по законам внутренней необходимости, как совершаются великие естественные явления в физическом мире, разрушающие созданное человеческими руками. Я, государь, как человек, ограниченный пределами пространства и времени, не могу стать на ту высоту, с которой невидимы промежутки, разделяющие одну великую историческую эпоху от другой. Как государственный человек я принадлежу времени и почве настоящего, и созданное настоящим составляет и должно составлять для меня единственную почву права и политики. Так, государь, я смотрю и на Пражский мир, он для меня норма и предел, и хотя бы великое развитие будущей истории коснулось некогда его, как оно касается всех трактатов и прав для создания новых форм и строя, я останусь на почве настоящего и предоставлю будущее тем, кто после меня будет призван руководить политической жизнью моей страны. Я знаю, что и в южной Германии есть немалое стремление к окончательному и прочному присоединению к северу, но если это стремление окажет влияние на отдельные правительства и побудит их сделать шаг к присоединению, я откажу, твёрдо откажу, пока настоящие условия не будут отменены могущественными событиями.

На лице императора опять мелькнула тень неудовольствия, почти нетерпения.

Слегка покачав головой, он сказал:

— Конечно, Пражский мир стал европейским и твёрдым народным правом, — и нарушение одной стороной положенных им границ должно вести к опасным последствиям, однако ж я того мнения, что прозорливая политика не должна спокойно ожидать внезапных и непредвиденных событий, но иметь своей задачей подготовку будущего, которое должно наступить раньше или позже.

Граф Бисмарк опять посмотрел на императора с немым вопросом.

— Мои воззрения на государственно-национальные образования непоколебимы, — продолжал тот, — я считаю их не только необходимыми, но и полезными и спасительными. Расчленённая Германия представляет, в некотором роде, опасность для европейского спокойствия, и если конечное объединяющее движение совершится в такой момент, когда во Франции будет менее уравновешенное, осторожное правительство, то возбуждённая щекотливость французов может вести к опасному и достойному сожаления конфликту.

Император, казалось, ожидал ответа, замечания. Граф Бисмарк молча слушал.

— Мне кажется, — продолжал Наполеон, с лёгким дрожанием пальцев, — что было бы лучше для будущего времени, для спокойного равновесия в Европе, если бы начатое дело завершилось как можно скорее, и я, — сказал он после мгновенной нерешительности, — не поставлю, конечно, никаких препятствий, напротив того, искренно желаю прийти к соглашению относительно условий, при которых может совершиться полное объединение Германии, в сердечной дружбе с Францией.

При слове «условий», произнесённом с едва заметным ударением, в глазах графа Бисмарка явилось особенное выражение: смесь гордости, холодного превосходства, почти презрения и насмешки. Через секунду оно исчезло и заменилось опять безразличной учтивостью.

— Ваше величество думает, что могут быть предположения, — сказал он, делая ударение на последнем слове, — при которых дальнейший ход немецкого объединительного движения возможен в ближайшем будущем?

— Вы знаете, любезный граф, как знаю и я, — отвечал император с заметным тягостным волнением, — что французское чувство несколько возмущено образованием на границах наших военной Германии и что мне не совсем легко сдерживать это национальное чувство.

— Тем большей признательности заслуживает твёрдость, с какой сохранило ваше величество дружеские отношения, которые ныне блестящим образом доказываются пред глазами Европы, — сказал граф Бисмарк с поклоном.

— Эта возбуждённость французского чувства исчезнет, как я выше заметил, немедленно, и Франция станет без зависти и опасения смотреть на объединение Германии, как только Франция получит известные национальные пополнения, которые и на будущее время послужат ручательством за полное равновесие.

Граф Бисмарк вопросительно посмотрел на императора, лицо которого выражало тягостное внутреннее волнение.

— Некоторые области имеют дополнительное значение для экономической системы Франции, известную уравновешивающую важность в стратегическом отношении, едва имеющие значение для Германии и которые по духу народа и, главное, по языку необходимы для национального округления Франции, — говорил далее император. — Если указанные области будут предоставлены своему естественному влечению, то, надеюсь, устранятся все опасения относительно полного и сосредоточенного объединения Германии. В этом самом я вижу основание, на котором можно ускорить естественный ход вещей и довести его до конца, без сильных катастроф с их опасными последствиями.

Он замолчал, как будто от утомления, веки опустились ещё ниже и почти совсем закрыли взгляд, устремлённый на прусского министра.

Граф Бисмарк молчал. На его лице отражалась могучая борьба. Казалось, что с его губ готово было сорваться резкое, грозное слово, но выражение это быстро исчезло, и граф отвечал тоном безразличного добродушия:

— Ваше величество намекает на комбинацию, которая имеет обширные, великие последствия, и потому требует серьёзного обсуждения. Я сам едва был бы в состоянии составить определённое мнение о таком ходе политики; при том же мнения, которые я должен проводить в качестве государственного человека, зависят от многих факторов, не находящихся в моей власти. Ваше величество сочло бы меня легковерным, если бы я высказал определённое мнение, не обдумав его предварительно, мнение, к которому относиться объективно будет для меня вдвое труднее под личным непосредственном влиянием вашего присутствия. Без сомнения, вы, государь, имеете определённые мысли о высказанной выше комбинации, и потому я осмелюсь просить ваше величество поручить Бенедетти изложить эти мысли в конкретной форме. Вы можете быть уверены, что при исследовании и обсуждении их я всегда буду руководствоваться желанием вашего величества сохранить и укрепить на будущее время дружеские отношения Франции и Германии.