Грегор Самаров – Европейские мины и контрмины (страница 110)
Он опять взглянул на часы.
— Пора, — произнёс он с глубоким вздохом.
Болезненное выражение явилось на его лице.
— Какое мучение, — прошептал он, — этот смотр, эти часы, проведённые верхом на лошади, ценой каких забот и мучений покупается этот блеск на высоте земного могущества!
Он позвонил. В дверях во внутренние комнаты появился Феликс.
— Одеваться! Парадный мундир! — сказал император и отправился в свою уборную.
Граф Бисмарк сошёл в сопровождении генерала Фаве с лестницы и сел в свою карету.
— Мне очень жаль его, — сказал граф, откидываясь на подушки, — в нём много привлекательного, и, в сущности, он ведь сильно одарён от природы. Общественный строй в Европе многим обязан ему, хотя, правду сказать, он вызвал много опасных элементов, с которыми не так легко совладать. Как жаль, что он не может возвыситься до ясного понимания условий, до великих, плодотворных мыслей! Опять начнётся вымаливание того или другого вознаграждения: он желал бы иметь Бельгию, чтоб удалить орлеанский дом от пределов Франции. Я всё это выслушаю и буду молчать. Он желал бы помочь объединению Германии, чтобы подчинить её своей воле и получить вознаграждение — ошибается! Ибо я лучше предоставлю будущему незаконченное дело, чем куплю у Франции за такую цену объединение Германии! Какая неуверенность, если спрашивает у меля совета, как управлять Францией! Он хочет ввести конституцию, — сказал граф, улыбаясь, — и однако ж только сильное самодержавие может совладеть с этой вечно волнующейся французской нацией и сделать её могучей, сильной. Я считал почти несправедливым советовать ему конституционный опыт, но мог ли я дать ему совет, исполнение которого сделает Францию сильной и могущественной, ибо я хорошо вижу, что всё это рано или поздно окончится войной — жестокой, племенной войной?
Он задумчиво смотрел на оживлённую народом набережную, по которой ехал к предместью Сен-Жермен.
— Но я успокоил свою совесть, — говорил он далее, — указав ему исправительное средство: обладая последним, он может встретить все опасности, могущие возникнуть для него и для его династии из конституционного правления. Если он последует моему совету, — продолжал граф Бисмарк, улыбаясь, — то силы Франции будут связаны конституционным взаимодействием, по временам, когда его станет охватывать возрастающее движение, он совершит больший или меньший
Карета въехала на двор прусского посольства, граф Бисмарк зашёл на минуту в своё жилище и потом отправился на смотр.
Через час собравшаяся на дворе Тюильри толпа видела, как императорские экипажи подъехали к павильону Орлож. Вышел Наполеон III в парадной генеральской форме, с кармазинной лентой Почётного легиона, и, в сопровождении офицеров личной свиты, отправился в Елисейский дворец за императором Александром. Впереди ехали пикинёры, у дверец — шталмейстер Рембо в полной форме. Почётная сотня конных гвардейцев в роскошных мундирах, напоминавших древнерыцарскую одежду, скакала на чудесных вороных лошадях впереди и сзади коляски императора, бледное, усталое лицо которого составляло странный контраст с величественной роскошью поезда.
Едва императорский кортеж оставил двор, как под навес у крыльца подъехала лёгкая, изящная коляска императрицы. Её величество вышла в простом наряде. Её сопровождали барон де Пьерес, графиня Лурмель и маркиз Латур-Мобур. Радостью дышало лицо императрицы, гордо и прелестно колебалась её голова на гибкой шее; она бросила светлый взгляд на теснившуюся у решётки толпу, которая восторженными криками приветствовала государыню Франции, на том самом месте, где в былое время революционные массы требовали крови столь же прелестной и красивой королевы Марии-Антуанетты и поднимали на копьях головы её мужественных защитников.
Императрица села одна в коляску, четвёрка чудесных лошадей тронулась и через секунду остановилась у входа в павильон Марсан.
В ту же минуту в дверях показался прусский король в мундире, с развевающимся генеральским плюмажем на шлеме; за королём шёл граф Бисмарк, в белом мундире и сверкающей каске, и серьёзная, высокая и тощая фигура генерала фон Мольтке.
При появлении короля императрица встала в коляске и стоя ожидала монарха, который поспешно подошёл, поцеловал ей руку и занял место рядом.
Граф Бисмарк и генерал фон Мольтке сели с дамами императрицы в другие экипажи, барон де Пьерес вскочил на лошадь и занял своё место у дверец коляски государыни, светло-голубые и белые лейб-уланы построились впереди и позади экипажа, и весь поезд, казавшийся столь воздушным, светлым и радостным в сравнении с кортежем императора, выехал со двора, который видел так много блеска и торжественности, так много крови и ужасов.
Король весело разговаривал с императрицей.
— «
—
Счастливая, весёлая толпа теснилась к коляске, которая проехала через набережную к Елисейским Полям, залитая солнечным сиянием.
И разве не было причины радоваться, видя императорский блеск, видя искреннюю дружбу с могучим, победоносным властелином Пруссии, дружбу, ручавшуюся за мир, спокойствие, благосостояние Франции и Европы?
Кто заметил бы среди радостного ликования эти мрачные лица, которые там и сям посматривали кровожадно на гордое здание и блестящие кортежи государей, кто мог в эту минуту вспомнить, что на этой самой почве сиял блеском первый Наполеон и что впоследствии отсюда увезли бедного маленького римского короля, что эта земля напитана кровью Варфоломеевской ночи и что рождённые этой кровью духи-мстители уже четыре раза погребали на этом самом месте рухнувшие престолы?
Грустно шли дни за днями в жилище мадам Ремон в улице Муфтар с того времени, как исчезла молодая женщина, наполнявшая небольшой кружок свежей и прелестной жизнью. Правда, в следующие вечера собирались ещё в маленькой комнатке хозяйки, но там было холодно и пустынно, как осенью на полях, когда первые морозы убьют летние цветочки; разговор едва клеился и большей частью шёл о той, возвращения которой напрасно ожидали со дня на день. Разговор скоро прекращался, мадам Ремон раньше обыкновенного начинала дремать, и тогда Жорж Лефранк сидел около неё, погрузившись в глубокую задумчивость: казалось, он не мог оторваться от того места, где привык видеть мадам Бернар; был как будто прикован воспоминаниями и надеждами к маленькой комнате, в которой ему постоянно виделся образ отсутствующей. Только старик Мapтино, улыбаясь однообразно и спокойно, сидел по-прежнему молча на своём месте и, отправляясь аккуратно в одну и ту же минуту в свою комнату, высказывал каждый вечер желание, чтобы милая мадам Бернар возвратилась как можно скорее. На это Ремон отвечала вялым кивком головы, а Жорж глубоким жалобным вздохом. Через несколько дней Мартино получил известие от адвоката из Мо, который просил его приехать в этот город для совещания по делу, считавшемуся уже проигранным. Старик был недоволен этим путешествием, тем более что предвидел необходимость прожить там долго; однако ж решился ехать, заплатил за месяц за комнату и объявил, что в случае возвращения поселится опять у мадам Ремон. Жорж Лефранк проводил его на железную дорогу, и старуха опять осталась одна с молодым рабочим в третьем этаже старого дома.
Бедный Жорж Лефранк сильно страдал, и страдания его были тем глубже, что он не делился своим горем и едва решался сам заглянуть в ту бездонную пропасть мучений, которая с каждым днём становилась глубже в его сердце.
Он хотел сохранить веру в женщину, которой беззаветно отдался сердцем, он не хотел сомневаться в ней, и однако тоскливое сомнение росло всё выше и выше и постепенно вытесняло надежду и мужество, мрачные мысли всё глубже и глубже западали в его горячее сердце, полное веры и доверия. Каждое утро он просыпался от тяжёлого сна, с новыми надеждами, ждал, ждал её возвращения с минуты на минуту, ждал известия от неё, какого-нибудь знака — она должна понимать, как сильно он страдает. Но время шло и ничто не изменилось в мире, пёстрая жизнь которого была для него только громадной безмолвной могилой, где он жил одиноко со своей любовью и тревожными мыслями. Когда же наступал вечер и увядала надежда, ежечасно терявшая свои цветы, тогда сердце его сжималось смертельным холодом, мрачные чёрные мысли обуревали его, холодная скорбь охватывала его измученные нервы, и в глубине души оставалось единственное желание, чтобы смерть, конец всем страданиям, прекратила его мучения. Страшная вещь — ждать, надеяться, вести ежечасно борьбу с сомнением, с призраками скрытой от нас будущности; когда тяжёлый удар судьбы падёт на нас, губя счастье жизни, тогда мужественная душа становится выше несчастия, гордость врачует раны и скорбь освещается воспоминанием, как освещается чёрная туча розовым отблеском заходящего солнца. Но ожидание, борьба с сомнением, которое возрождается ежеминутно, неуловимое, как туманный призрак, и тем не менее могучее и тяжёлое — такое ожидание убивает силы, волю, гордость, и в этот холодный, вечно колеблющийся мрак не проникает ни один светлый луч, — мучение, на которое был осуждён Прометей завистью олимпийцев.