Грегор Самаров – Европейские мины и контрмины (страница 107)
Почти такие же густые массы народа стояли около Тюильри и двигались через внутренний двор от улицы Риволи к набережной. Ибо здесь надеялись увидеть прусского короля, победителя при Садовой, его замечательного министра, графа фон Бисмарка. Если симпатии были здесь слабее, чем около Елисейского дворца, то любопытство было сильнее, и тысячи людей не сводили глаз с павильона Марсан, к которому подъезжали экипажи дипломатов и первых сановников империи.
Не менее многочисленна была публика на Марсовом поле — носились слухи, что выставку посетят утром король Вильгельм и граф Бисмарк, и толпа волновалась около императорского павильона, с любопытством заглядывая через большие окна в роскошные комнаты; полиция едва удерживала её от занятия ступенек, окружавших павильон, украшенный по углам колоссальными орлами, сидящими на золотых державах. Но толпа не могла увидеть здесь монарха, потому что он вместе с графом Бисмарком и со свитой осматривал инкогнито выставку, и тот, кто менее заботился встретить его, имел случай видеть его вблизи.
Несметные массы народа двинулись с раннего утра седьмого июня на равнину Лоншан, где предполагался большой смотр войскам, при котором желали присутствовать три монарха, окружённых всей военной пышностью империи.
Между тем как весь Париж, подобно рою пчёл, отправлялся к Булонскому лесу и окрестностям Лоншана, старый, громадный Тюильри, с гвардейскими кирасирами у входа во внутренний двор, был погружен в величественное, молчаливое спокойствие, и только слабые отголоски шумной толпы доносились до него.
Наполеон сидел один в своём кабинете, за распечатанной корреспонденцией, и в то самое время, когда блеск и величие всей Европы окружали его трон, когда его столица упивалась неслыханным доселе зрелищем, пред которым меркли все славные воспоминания, когда гордая императорская гвардия двигалась, сверкая оружием, на Лоншан, чтобы представить государям военное могущество Франции, император сидел в своём кресле, погрузившись в мрачные мысли; усталые глаза, лишённые блеска, смотрели вяло; утомлённые черты лица выражали страдание и усталость; в пальцах рук, лежавших на коленях, замечалось лёгкое, непроизвольное дрожание.
— Права сивилла в доме Ленорман! — сказал он глухим тоном. — Ослепительный блеск окружает мой трон, и Париж стал в эту минуту почти центром мира. Едва ли мой дядя, в эпоху своего величайшего могущества, находился на такой высоте славы. И, однако, моё сердце полно тревоги и тоски, — прошептал он, — потому что всё величественное здание империи построено на песке и мне не удастся придать твёрдость разрушенному фундаменту. Что такое человеческое величие? — продолжал он через несколько мгновений с жалобным вздохом. — От чего оно зависит? С непоколебимой настойчивостью, с непреклонной силой воли, неутомимо трудясь день и ночь, я воздвиг этот трон из хаоса революции; потоками крови, громами побед в Крыму и Италии я возвеличил Францию в ряду европейских держав, и теперь всё это держится только деревенеющими от старости мускульными фибрами, слабеющими нервами больного тела!
С пламенным взглядом поднял он глаза вверх и прошептал судорожно сжатыми губами:
— Ещё десять лет силы дай мне Ты, Незримое Существо, таинственно управляющее земным шаром и народами, которые выходят и падут на нём, ещё десять лет свободного желания и действия, и мой труд окончится, окрепнет и может быть передан в руки моего сына, а я спокойно сойду в ту безграничную область, которая мрачным горизонтом замыкает нашу жизнь.
Он замолчал; лёгкий трепет пробежал по всему его телу, губы сжались, болезненная бледность покрыла его лицо.
— У меня никогда не будет необходимого времени, — прошептал он, — мне придётся умереть раньше, чем я завершу своё дело, я чувствую это — болезнь всё глубже и глубже потрясает моё тело, я едва могу вынести суету царственных визитов, едва могу скрывать свои страдания от подозрительных взглядов света. А счастье, эта загадочная нить в человеческой жизни, бежит от больного! Точно холодная рука смерти касается всюду моих комбинаций, моих планов; точно мне суждено вечно пребывать в состоянии колебания, неуверенности, выйти из которого вдвойне тяжело страждущему организму. Я хотел составить коалицию из Франции, Австрии и Италии, чтобы иметь опору, когда настанет борьба с немецким могуществом, быть подкреплённым Россией, — и вот неожиданное и печальное событие поражает молодую эрцгерцогиню, которая должна была скрепить узы примирения между враждебными доселе державами. Судя по последним сведениям, я почти опасаюсь, что она не останется в живых, и вместе с этим девственным трупом сойдёт в могилу и великая политическая комбинация! Но ещё страшнее трагедия, разыгрывающаяся по ту сторону океана! — сказал он после нескольких минут глубокого раздумья, пробегая глазами лежавшие перед ним письма. — Геройское безумие Максимилиана, понятное моему сердцу и осуждаемое моим рассудком, будет иметь дурной конец. Вмешательство Соединённых Штатов слабо, не более как форма учтивости — старинные симпатии Северной Америки к Франции уже не существуют более. В Вашингтоне хорошо понимают, что эта несчастная экспедиция была, собственно, направлена против американской республики! Я почти не надеюсь, что бедная жертва своего рыцарского чувства сохранит жизнь. Хуарес холоден, жестоко расчётлив — он хочет показать ужасающий пример, может быть, он и прав, со своей точки зрения, — республиканская Америка пришлёт монархический Европе свой ответ, написанный кровью внука Карла V.
Он опять погрузился в мрачные думы.
— В моих ушах раздаётся ещё проклятие, произнесённое бедной, больной Шарлоттой в припадке безумия, — сказал он потом, задрожав всем телом, — неужели ей вняли духи мщения и начали своё дело? — Было бы ужасно, — вскричал он, встав и расхаживая в тоске, — если бы теперь, в минуту блеска и радостного упоения, теперь, когда около меня собрались могущественнейшие государи Европы, если б теперь пришло известие о смерти Максимилиана — этого эрцгерцога, которому я дал императорский престол и жизнь которого не могли защитить французские армия и флот! Какая странная оборотная сторона блестящей картины могущества и величия!
Он в изнеможении опустился в кресло.
— А мои планы с Австрией, — сказал он со вздохом, — мой резерв, мой
Постучали в дверь. Вошёл генерал Фаве.
— Государь, граф Бисмарк!
— Я ждал его, — сказал император, вставая. «Кафе Англе», может быть, мне удастся наконец прояснить и укрепить будущее, — прошептал он, пока генерал входил в приёмную.
Вошёл граф Бисмарк. Он уже был в парадной форме по случаю смотра в белом мундире, с каской в руке. Император с безупречной любезностью встретил прусского министра и протянул ему руку, которую тот взял с почтительным поклоном.
Замечательный контраст представляли эти две личности, которым суждено было оказывать громадное влияние на судьбы Европы. Твёрдо и самоуверенно стояла высокая фигура графа Бисмарка — его ясные глаза свободно и спокойно смотрели на сгорбившегося императора, полузакрытые очи которого были в эту минуту лишены всякого выражения, между тем как приветливая улыбка играла на его губах.
Наполеон как будто чувствовал это внешнее превосходство личности графа Бисмарка, потому что поспешил сесть и пригласил прусского министра занять место напротив.
— Очень рад, мой дорогой граф, то есть генерал, — поправился он, взглянув на мундир немца, — что в это суетливое время я нашёл свободный час побеседовать с вами, — есть так много предметов, в которых необходимо обменяться личными мнениями.
— Вашему величеству известно, — заметил граф Бисмарк вежливым тоном, в котором звучала искренняя откровенность, — что в эпоху моего прежнего пребывания в Париже я всегда считал за счастье почерпать из ваших бесед множество великих и гениальных идей, которыми так бесконечно богат ум вашего величества.
— Мысли, — сказал император, наклоняя голову, — которые вы так убедительно и живо развивали прежде и впоследствии в Биарице о необходимости придать Германии новую форму, стали теперь действительностью. Я готов лично поздравить вас ещё с громадным успехом, превзошедшим ваши надежды и стремления.
— Государь, — сказал Бисмарк, — при своих надеждах и стремлениях я принял в расчёт в качестве фактора готовность прусской армии к битве, но не мог принимать в расчёт слабость противника в той мере, в какой она оказалась в действительности, поэтому и успех превзошёл все ожидания.
Император провёл рукой по усам; его глаза стали ещё непроницаемее.
Он молчал несколько секунд, в течение которых граф Бисмарк не сводил с него своих ясных и спокойных глаз.
— Великие национальные объединения, — сказал потом Наполеон, — составляют необходимый результат развития народной жизни, я вижу в этом большее ручательство в истинном равновесии Европы, чем в искусственном и часто противоестественном расчленении народов, над которым производила опыты старинная дипломатия. Два великих народа, довольные внутри своими национальными условиями, будут сохранять мир в течение более продолжительного времени, нежели многочисленные независимые области, руководимые честолюбием и часто интригами кабинетов. Так и в национальном объединении Германии, преимущественно северной, — прибавил он, не делая особенного ударения, — я вижу новый залог долговременных добрых отношений между Германией и Францией, независимо от чувств правительств, которые так же недолговечны, как и лица, их определяющие.