Грег Гифьюн – Грёзы Тряпичника (страница 14)
Хотя его и прошибло в холодный пот, глаза закрылись, и он снова умолк. Я посмотрел на Мэгги — она стояла у небольшого столика, нервно попыхивая сигаретой. — Нужно держать его как можно теплее. — Она подобрала с пола одно из одеял и накрыла его. — Если он не получит дозу скоро, он может умереть.
— Ты можешь помочь ему? — Она просто смотрела на меня. — Пожалуйста, Мэгги, ты можешь ему помочь?
С сигаретой, болтавшейся с губы, она сняла с крючка на стене куртку, надела её и застегнула. — Дай мне пятьдесят баксов и пятнадцать минут.
Вернулась она через десять.
Пока ждали, я снова вернулся к Калебу, как беспокойная акушерка, держал его костлявые руки и рассказывал ему ложи о том, что всё будет хорошо. В какой-то момент он открыл глаза и посмотрел на меня как будто впервые, потом облизнул губы и прошептал: — Джилл тоже здесь?
— Нет, она дома.
— Хорошо, она… она не должна быть частью этого.
— Постарайся отдохнуть. Мэгги поехала за тем, что тебе нужно.
Он посмотрел на меня вопросительно.
— Она друг.
— Когда всё это закончится — езжай домой к Джилл и живи своей жизнью с ней.
Я кивнул, но даже в его состоянии он понял, что я его умиротворяю.
— Что случилось?
— Мы с Джилл разошлись некоторое время назад.
Он скривился. — Почему?
— Она больше меня не любит. — Это даже произносить было больно.
— Почему?
— Просто случилось, наверное.
— Ты не веришь ей, правда? Не верь, Деррик, не верь, это-это неправда.
— Она больше не влюблена в меня, видимо, уже давно.
— Она тебе это сказала?
Я кивнул.
— Что-то произошло?
— Время, — сказал я ему, — просто время.
Глаза у него наполнились слезами. — Злость, она-это злость, да? Она не выдержала твоих приступов злости, она…
— Всё в порядке, постарайся замолчать.
— Ей страшно, вот и всё, она-она тебя хочет, но ты хочешь её больше. — Его рука крепче сжала мою. — Она знает, что ты никогда не причинишь ей вреда физически, но вспышки страшат её и так много берут из неё эмоционально — вот чего ты не понимаешь. Не отпускай её, Деррик. Не отпускай. У твоего деда тоже была злость — как у твоего отца, как у тебя. В этом мире есть вещи, не принадлежащие ему, которые чуют эту злость. У тебя есть то, что им нужно, что они используют, чтобы делать то, что делают, и…
— Спокойно, — сказал я, боясь, что он в любой момент может рывком сесть. Калеб знал моего деда, но не близко. Или я, по крайней мере, так думал. Теперь я поймал себя на мысли: может быть, он знал его даже лучше, чем я, и то, что Калеб говорил, что ему нравится разговаривать с ним, потому что тот был старше и так интересен, было лишь прикрытием для более глубоких разговоров, которые они вели всё это время. Разговоров, о которых больше никто не знал. — Успокойся, всё в порядке, я рядом.
— Не отпускай Джилл, — повторил он, откидываясь на подушку и закрывая глаза. — Эта любовь сдерживает это, понимаешь? Это единственное, что даёт тебе шанс в борьбе, и даже тогда…
Он оставил меня на некоторое время. Там, в ужасной тишине той комнаты.
Когда Мэгги вернулась, я уступил ей место рядом с Калебом. Я встал у книжного шкафа, битком набитого потрёпанными покетбуками Джона Д. Макдональда и подшивками старых мотоциклетных журналов, и, не выпуская из головы слова Калеба, наблюдал, как она перетягивает ему руку шарфом и вводит героин, так настоятельно ему необходимый. Когда кровь отхлынула в шприц — скользя и плавая, грациозный сон в багровом, — дрожь Калеба прекратилась, дыхание стало поверхностным. Через несколько секунд он погрузился в сон или во что-то похожее.
Когда она отошла от его кровати, я вернулся к ней, но на этот раз остался стоять — изучая причудливый холст, которым стало тело Калеба. В последний раз, когда я его видел, у него было несколько татуировок, но с тех пор почти всё его верхнее тело было ими покрыто. Многие представляли собой просто цифры или буквы в готических шрифтах, явно несущих какой-то смысл, но непостижимых для меня. Были и другие символы — привычные образы пятиконечных звёзд и пентаграмм, кресты и анхи, перевёрнутые треугольники в кругах, племенные браслеты и странные глифы, которые, как мне казалось, я видел раньше, — много лет назад, на стенах пещеры на пляже дома. А потом — животные и демоны: вороны, устроившиеся на его предплечье, змея, кусающая собственный хвост, мрачный жнец в полном одеянии с капюшоном, взирающий на меня с одного плеча, — и сатанинское крылатое существо, держащее человеческий череп в когтях и демонически ухмыляющееся на меня с другого. Фраза
— Серьёзные наколки, — сказала Мэгги. — Жёсткая хрень.
Я обернулся — она стояла за мной у шкафа в дальнем углу. Сбрасывая тапочки-кролики, начала раздеваться. — У них есть реальный смысл? — спросил я.
Она смотрела на меня секунду, убеждаясь, что я серьёзен, а потом кивнула. — Да. И ничего хорошего. — Она сбросила пижаму и нагая прошествовала к комоду, где нашла джинсы, трусы и толстовку «Харли-Дэвидсон». У Мэгги самой было несколько татуировок, но ни одна не была столь угрожающей, как у Калеба, и хотя тело у неё было великолепным, я понимал, что в её нарочито нескромном стриптизе нет ничего сексуального. Я вполне мог быть сестрой или подружкой. У неё не было ко мне никакого романтического интереса, и нагота, судя по всему, была для неё в лучшем случае мелочью. — Он отмечен.
Она произнесла это так, будто произошло это без его ведома, и я представил Калеба, привязанного к столу, пока призрачные фигуры в капюшонах выжигают свои кошмары на его коже. — Как отмечен?
— Слышал о Пути левой руки? — спросила она, шагая в трусы.
— Не могу сказать, что слышал.
Впервые за всё время я почувствовал страх за нарочитым крутым фасадом Мэгги. — Время от времени здесь проезжают несколько таких типов — настоящие психи. Реально тёмные типы, не понарошку, не позёры, не дилетанты. Я говорю об истинных приверженцах зла, чувак, тяжёлая чертовщина, — настоящее. Больные психопаты, которые перережут тебе горло, выпьют твою кровь, изнасилуют твоих детей, зарежут твою собаку и будут спать как младенцы.
— С трудом представляю Калеба замешанным в таких делах, — сказал я, хотя видел по её лицу, что она не вполне верит. Не вполне.
— Я не библейский начётчик, но с этим дерьмом не связываюсь. Я верю в Иисуса, ладно?
— Калеб никому не причинит вреда.
— Всякого зла в этом мире полно, приятель, и у Пути левой руки — последователей всяческих мастей. Не все вступают туда по своей воле. Некоторым нет другого выбора, кроме как служить тьме. Это больше и уходит глубже, чем большинство знает или хочет знать — но оно есть, и вот этот, — она указала на него, — по пояс в этом. Наколки не лгут. Этот парень в бегах, я такое видела. Но то, от чего он бежит, — нечеловеческое. У него Дьявол на хвосте, и вместе с ним — всё его пекло.
Я стоял, не зная, что сделать или сказать.
— Ты слышишь меня? — она резко произнесла. — Ад у него на хвосте. А Ад не останавливается, не забывает и не отпускает до тех пор, пока Дьявол не получит своего. Никогда.
— К чёрту Дьявола. — Я двинулся к бару. — И к чёрту его Ад.
ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ
Как только зрение начало то появляться, то пропадать, я заблокировал большую часть того, что на самом деле происходило той ночью в пещере, — или по крайней мере пытался. Я говорил себе, что весь эпизод был в основном сном. Мы с Калебом пришли на пляж, как делали это бессчётное количество раз. Напились и накурились, поплавали, углубились в серьёзный разговор, а потом укрылись в пещере, когда началась буря. После этого я провалился в наркотический и пьяный сон, где взяли верх и дали разгуляться кошмарам. Мои воспоминания должны были быть кошмарами — потому что то, что произошло той ночью, было невозможным. Если бы я хоть на мгновение поверил в них, значит, я был полностью безумен. Но если бы не поверил — я был бы лжецом. Зло. Величайший трюкач и предрешённая игра, если таковая когда-либо существовала.