Грег Гифьюн – Грёзы Тряпичника (страница 16)
Я лихорадочно искал в нём хоть что-нибудь от того Калеба, которым он когда-то был, — но он уже ушёл, призрак, ведущий меня по тёмному и кровавому коридору, из которого я лишь надеялся выбраться сам. Он был достаточно близко, чтобы коснуться, — и так же далёк, как только может быть воспоминание; персонаж из другой жизни, отдельного сна.
Не успел я спросить, куда мы едем, как он сказал: — Последней жертвой был старик. Его убили в доме. Он у пляжа, недалеко отсюда. Тряпичник, он-он вернётся на то место. И он будет нас искать.
Я достал фонарь из бардачка, положил его рядом с сиденьем и завёл двигатель. — Говори, как ехать.
Он говорил.
Меньше чем через пять минут мы стояли вдоль узкой пляжной дороги, окружённой с обеих сторон дюнами. Калеб провёл меня на другой конец пляжа — примерно туда, где можно было зайти, не покидая набережной, не приближаясь к полосе. Вдали виднелись руины того, чем Шеппард-Бич был когда-то, и несколько скромных коттеджей в разной степени ветхости, разбросанных по соседнему холму над океаном. Один из них — зажатый между двумя большими дюнами — был обнесён ярко-жёлтой полицейской лентой, полоскавшейся на ветру, словно намеренно оставленной там, чтобы завлечь нас. Местность была неровной и тяжёлой, и я не был уверен, что Калеб сможет её преодолеть. Он, судя по всему, почувствовал это. — Не беспокойся, — сказал он устало. — Я смогу. — С виноватым вздохом он посмотрел на песок. — Я бывал здесь раньше.
* * * *
С угасающими сумерками мы стояли перед местом убийства — в ветре и дожде. Я держал фонарь включённым, хотя, наверное, могли бы обойтись без него. Но ночь приходила, и быстро. Коттедж простоял здесь уже несколько десятилетий, и хотя обветшавший и потрёпанный, он явно оставался пригодным для жилья. Грустный маленький домик ждал терпеливо — быть может, возвращения старика, прожившего здесь так долго. В окнах всё ещё висели поблёкшие занавески, и, кроме жёсткого напоминания в виде полицейской ленты, он выглядел как любой другой состарившийся пляжный дом. Я вспомнил описание Спиффи жертвы — он называл его Верн — и как сказал, что тот был таким хорошим человеком. Не мог не представить, в какой ужас пришёл бедняга, обнаружив у себя в доме посреди ночи маньяка. Неужели его крики разнеслись по этим самым дюнам, проскользнули сквозь высокую траву, ускользнули через песок и умчались в море? Блуждают ли те крики где-то там сейчас — на огромных просторах океана?
Я подошёл ближе и направлялся к парадному крыльцу, когда Калеб кивнул в сторону задней части коттеджа. Он с трудом пробирался по мокрому песку, пока не оказался рядом. Запыхавшись, он перевёл дух и сказал: — За угол.
Когда мы подходили к задней двери, меня охватило глубокое предчувствие беды. Оставалось лишь предположить, что немыслимое кровопролитие, произошедшее здесь, оставило после себя некую отметину. Может, это всё и есть призраки — осадок, оставленный прошлым, а не буквальные сущности. Здесь то прошлое было залито кровью и ужасом, и сколько бы я ни жаждал, чтобы нечто, преследующее это место, оказалось плодом моего воображения, я знал, что это уже невозможно.
Калеб отшатнулся на шаг-другой — словно передумал и больше не хотел слишком близко подходить к коттеджу. — Тряпичник, — пробормотал он, — он…
— Он был старик, который пугал моего деда сто лет назад.
— Называй его как хочешь. Но он реален. И он здесь.
Я смотрел на него сквозь дождь и быстро гаснущие последние лоскуты света — он покачивался на ветру в такт высокой траве по дюнам. — Здесь никого нет, кроме нас, Калеб.
— У него много имён, — сказал он, словно не слышал меня. — Он движется, он… он всегда движется… как акула… если остановится — умрёт. Он движется по всему миру, и так было всегда. Он старше времени. Он — Смерть. Ты понимаешь? Он — Смерть.
— И кто же тогда ты, Калеб?
Лицо его исказилось болью. — Я — никто.
— Единственные призраки здесь — мы сами. — Я нырнул под полицейскую ленту, потом повёл лучом фонаря по задней двери. Попробовал ручку, но дверь была заперта.
— Есть избранные, — сказал Калеб откуда-то за спиной.
Я разбежался и выбил дверь ногой. Она вылетела куда легче, чем я ожидал.
— Избранные помогают ему.
С пулом света, освещающим путь, я перешагнул порог и вошёл в небольшую затхлую кухню.
— Избранные добывают для него.
Кровь… везде… Боже мой, никогда в жизни я не видел столько… размазана по стенам, полу, холодильнику, даже по потолку. Вбита в те же символы и глифы, что я видел все эти годы назад на стенах пещеры. Казалось невозможным, что в одном теле может быть столько крови — что она может быть такой яркой и тёмной и ужасной, течь по венам старика в один миг и разбрызгаться по комнате в следующий.
А Калеб — он был здесь. Мой старейший друг был здесь, пока этого бедного старика убивали живьём.
— Они дают ему то, что ему нужно, что ему необходимо постоянно.
Чего же в глубине души я ожидал найти? Неужели я всё ещё верил где-то в глубине, что всё это — лишь фантазия, из которой можно выйти в любой момент?
— Жертв…
Я попятился к двери, голова шла кругом. Кровь делала всё реальным.
Калеб всё ещё стоял снаружи — в нескольких шагах от дома. Когда я направил на него фонарь, он снова пошатнулся, словно уклоняясь от него, — вампир, бегущий от света, боясь того, что тот может обнажить и уничтожить в нём. Как-то он умудрился удержаться, провёл рукой по лицу, смахивая дождь, слёзы или и то, и другое. — Кровь, — сказал он. — Человеческая кровь, человеческие души.
Я вышел обратно в дождь в надежде, что он очистит меня, смоет то, что я видел, или просто сожжёт до костей и пепла, как кислота, и покончит с этим раз и навсегда. — А ты, — сказал я на ветру, — ты один из избранных?
— Не я, Деррик. — Его печальные глаза буравили нарастающую тьму. — Ты.
Что-то холодное сжало позвоночник.
— Кровные линии уходят на века и существуют по всему миру. Он следует им, использует их. Кровная линия твоей семьи — одна из них.
— Твой дед служил ему, как до него служил его отец, и отец отца.
— Как твой отец служил бы ему, не умри он, и как ты сам служил бы…
— Если бы что? — Я навис над ним, схватил за рубашку обеими руками и встряхнул как ребёнка. — Если бы что?!
— Ты был следующим по очереди.
— Он явился забрать то, что принадлежало ему.
— Тебя.
— Но я отдал ему себя вместо тебя. Той ночью в пещере дома я отдал себя в обмен на тебя. — Он обмяк в моих руках, завис, как тряпичная кукла. — Разве тебе никогда не было интересно, почему ты так зол? Откуда это берётся, почему ты всю жизнь так с этим борешься? У твоего деда была ярость. У твоего отца была ярость. Это у тебя в крови, Деррик. Это часть того, кто ты есть. Это то, кем ты предназначен и судьбой назначен быть. Я пытался, я-я держал это как можно дольше, я-я говорил тебе бежать, но уже слишком поздно. Он хочет своего. Он обманул меня, и теперь, — глаза его нашли меня, блестящие и переполненные всем адом, который они видели, — у него есть мы оба.
Я закричал и оттолкнул его. Он рухнул на песок и остался лежать.
— Освободи хотя бы меня, — молил он. — Освободи нас обоих.
Я споткнулся, луч фонаря заметался, и я рухнул на колени. — Как?
Его рука взяла мою. Она была холодной. — Мы можем убежать. Тогда мы не могли, но сейчас можем. Мы можем убежать, если только ты не будешь так бояться воды. Ты сможешь? Сможешь не так сильно бояться воды хотя бы ненадолго?
— Калеб…
— Разве ты не видишь? Мы убежим и уведём нас обоих от него.
Дождь колотил, вдавливая нас глубже в песок, насквозь промачивая нас, пока я брал его за затылок и поднимал в сидячее положение. — Никакого «его» нет, Калеб, — кроме как в нас самих.
Фонарь был направлен вверх, между нами, освещая наши лица снизу, как у детей, рассказывающих страшные истории у костра. Он едва выглядел человеком. — Ты не можешь отрицать его. Уже не теперь. Даже сейчас ты чувствуешь, как он смотрит… тянется к тебе…
Как я ни боролся, почувствовал, как киваю.
— Торопись, — сказал он. — Он идёт.
Я помог ему подняться на ноги, но он повалился на меня — уже не в силах стоять самостоятельно. Поддерживая его как мог, мы вместе скатились с дюн на пляж.
Я не оглядывался. Ни на коттедж, ни на кого или что бы то ни было ещё, что могло быть позади нас, двигаться там и выслеживать нас в темноте. Даже когда Калеб, следивший за тем, что было за моим плечом, заскулил от того, что увидел, — глаза широко раскрыты в ужасе, тело напряжено от страха, — я не оглянулся. Ни разу.
ЧАСТЬ ОДИННАДЦАТАЯ
В кошмаре всё не так, как во сне. Я всё время говорю себе, что между ними нет разницы, но знаю, что это ложь. Дело в том, что если достаточно долго лгать — даже самому себе, — начинаешь в это верить, и в конце концов это становится чем-то достаточно близким, чтобы пережить день.