Грег Гифьюн – Грёзы Тряпичника (страница 15)

Молния гаснет, и тьма устремляется обратно — поглощает призрак и всё вместе с ним.

Моё сердце колотится, бьёт в грудь с такой силой, что мне трудно сделать глубокий вдох против нарастающего страха.  — Калеб, я вижу его, я…

— Тихо, — шипит он.

Схватив меня под мышки, он тащит меня глубже в пещеру. Так глубоко, что я едва могу разглядеть вход, и даже когда молния мигает снова, там снаружи — только ещё больше ночи.  — Нам нужно бежать, нам…

— Деррик, — говорит он срочно и испуганно, как никогда не говорил раньше, — тебе нужно замолчать. Пожалуйста, замолчи, нет-нет, что бы ты ни видел и ни слышал, не издавай ни звука. Всё будет хорошо, если просто замолчишь.

Я знаю, что он лжёт, но, когда он отпускает меня, тело безжизненно валится обратно на землю и камни. Мир кренится, потолок пещеры уплывает, туманный и тёмный; совсем рядом волны разбиваются, ветер дует, дождь идёт и гром гремит.

Молния вспыхивает снова и снова — невозможно, — голубая подсветка пульсирует сквозь пещеру; мир — психоделическое кино из расплывчатых теней, лжи и правды, воплей агонии и стонов восторга. Я вижу в профиль впалое лицо Калеба — едва различимое в темноте, глаза широко раскрыты в ужасе, который понимает: мы больше не одни в нашем жалком убежище.

И потом я тоже это знаю.

Я чую его. Я слышу тесак, который он несёт, — медленно скребущий стену пещеры, скрежещущий о камень, как предсмертные вопли его жертв…

Калеб в вспышках… обнажённый… руки раскинуты… грудь вздымается… жертвенный агнец, предлагающий себя на заклание, чтобы другие могли жить…

Я хочу встать и убежать, я хочу выбраться отсюда, но не могу двигаться, не могу встать, мне так страшно, что я не могу двигаться, видеть, слышать или понимать, я хочу домой, я хочу быть в безопасности, пожалуйста, помогите мне, я не хочу быть здесь, пожалуйста, не надо, мне так страшно, я не хочу, чтобы он был рядом, я не хочу, чтобы он смотрел на меня и трогал меня, пожалуйста, остановитесь, пожалуйста, не надо…

Боже, помоги мне. Боже, помоги нам.

Он — Бог, маленький агнец. Кровоточи ради него. Кровоточи ради своего бога.

Ночь смыкается вокруг нас, оставляя лишь яростное дыхание Калеба и неистовые стоны. Звучит так, словно его потрошат изнутри.

Не бывает ни смерти, ни рождения без крови.

И Калеб кровоточит.

Я сплю.

И Тряпичник мечтает.

* * * *

Кофе у Мэгги был уже готов. Я налил себе кружку и забрался на табурет. Я ожидал, что она последует за мной, но этого не произошло. Не знаю, сколько я просидел там со своими мыслями, — казалось, вечность. Я не был уверен, что Мэгги всё ещё делает там, но это было её место, мне было нечего спрашивать. Скорее всего, пока никто не смотрел, в ней снова взяла верх её более мягкая сторона, и она решила посидеть немного с Калебом. Почему-то это напомнило мне о жене. Я задался вопросом, увижу ли её снова, услышу ли её голос. Подумал и о Луи — услышу ли снова его мурлыканье или почувствую, как его холодный мокрый нос прижимается к моему, пока он разминает мой живот передними лапами.

— Эй.

Я поднял взгляд и увидел Мэгги в дальнем конце стойки — она наливала себе кофе.

— У моего мужика в шкафу осталось кое-что из одежды. На твоём костлявом будет велико, но лучше, чем ничего. Как только почистится — дай ему что нужно, а то, что на нём, я сожгу. Кстати, он проснулся и спрашивает тебя.

— Мэгги, я хотел бы поблагодарить тебя за…

— Только не задерживайтесь долго, ладно?

Кивнув, я спрыгнул с табурета и с кофе в руке пошёл за заведение.

Войдя в почти тёмную квартиру, я заметил, что Мэгги зажгла несколько свечей на комоде. В мягком свете свечей всё выглядело как сон.

Калеб сидел на дальней стороне кровати спиной ко мне. Без рубашки, с длинными волосами, убранными в хвост и перехваченными резинкой, которую он, по-видимому, нашёл среди вещей Мэгги, его голая спина была на виду. Первым, что меня поразило, был его позвоночник — выступающий как окаменевшая змея, пойманная в ловушку прямо под кожей. Вторым — огромная и замысловатая татуировка, покрывавшая почти всю его спину. На ней был изображён Посейдон — мускулистый бог с длинными волосами, густой бородой и яростными глазами, возлежащий на большом камне. В одной руке он сжимал свой легендарный трезубец, в другой — раковину-рог.

— Ты помнишь, как говорил: если Бог существует, то как Посейдон?

Не оборачиваясь, Калеб ответил. — Да. — Хотя явно под кайфом, он звучал для меня более похоже на себя. Вместе с усталостью в его голосе было нечто напоминающее теплоту — но сдержанную, как будто он боялся дать волю чувствам, лишь бы они не захлестнули его. — Ты же знаешь, я всегда любил океан.

— Знаю. — Я прошёл глубже в комнату. — И всегда огонь тебя пугал.

— А воду — тебя.

— Ты в порядке? — Это был глупый вопрос, но я должен был спросить.

— Я бы не отказался от горячего душа. Как ты думаешь, это будет нормально?

— Мэгги сделала тебе укол в своей постели, — напомнил я ему. — Не думаю, что пользование удобствами её выведет из себя. И в шкафу есть одежда.

Он помолчал немного. — Свечи красивые, правда? Они напоминают мне те, что горели у алтаря на рождественской Мессе в детстве. Ты помнишь? Как я любил сидеть в этой церкви, когда там никого не было. Тихо было так. Я сидел и изучал витражное искусство — все эти святые и мученики смотрели на меня с такой скорбью. И как-то в этой боли и страдании я находил покой, даже любовь. Ни разу мне не казалось, что Бог отверг меня, — это делали другие люди. — Он поднял руку к лицу, потёр глаза, но так и не обернулся. — Да, Иисус меня любит, — тихим, надломленным голосом пропел он. Через мгновение засмеялся — грустно. — Это кажется таким простым, и всё же… — Он опустил руку. — Теперь, когда я закрываю глаза, я вижу тех же святых и мучеников, только их пальцы обмакнуты в кровь, тела изрублены, глаза выколоты. Я вижу видения — ужасные видения, такие страшные, что кажется, словно кто-то залез внутрь меня руками и вырвал всё с корнем. Разве религиозные видения не должны утешать? Спасение не должно быть пугающим. Разве нет?

— Может быть, твои видения — не о спасении.

Калеб наконец оглянулся на меня. — Нет, — сказал он тихо, — может, и нет. — Он снова повернулся к свечам. Пламя омывало его, лизало плоть. — Мне нужно поспать. Я не спал очень долго. А потом приведу себя в порядок, и мы уйдём.

— Куда мы идём?

— Ты уверен, что не уедешь без меня и не вернёшься домой к Джилл, где твоё место?

Я не ответил. Не нужно было.

— У меня осталось немного времени, — сказал он сонно.

— Калеб…

— Мне следовало послушаться тебя много лет назад, когда ты хотел бежать. — Он опустил голову. — Я хотел, ты знаешь. Господи, как я хотел. Просто я так боялся. Знай я тогда и понимай, что такое настоящий страх, мы могли бы просто взять кое-какие вещи, сесть в ту старую машину и уехать. Это было бы так просто.

— Мы были детьми, это было бы катастрофой.

— Нет. Вот это — катастрофа. Здесь и сейчас. Это.

Откуда-то из глубины бури донёсся слабый звук паровозного гудка.

— Дай мне немного отдохнуть, — сказал он немного погодя. — На закате уйдём.

Снова я спросил, куда мы идём.

На этот раз он ответил. — К началу. И к концу.

* * * *

Зимой дневной свет умирает без предупреждения. Когда в тот день поздно после полудня опустились сумерки, надвигаясь на Шеппард-Бич и поглощая всё на своём пути, дождь не прекращался — уже не морось, но снова ровный ливень.

Калеб, одетый в пару джинсов и рубашку на несколько размеров ему великоватую, появился из апартаментов Мэгги с видом ребёнка, добравшегося до гардероба отца. Он был чище и собраннее, чем раньше, но его раны так легко не смывались. Это по-прежнему был хрупкий и опустошённый облик избитого и избитого наркомана, неуклонно скользящего к смерти, — и это разрывало мне сердце.

Но к такому моё сердце уже привыкло.

Калеб неловко поблагодарил Мэгги — та держалась за стойкой, изо всех сил стараясь казаться безразличной и скучающей. — И я тоже, — добавил я, протянув руку. — Спасибо, Мэгги. За всё.

Она взяла мою руку. — Если бы думала, что это поможет, пожелала бы тебе удачи.

Мы ушли, особо ничего больше не говоря. Последнее, что я помню о Мэгги, — как она стоит за стойкой, уставившись в кружку давно остывшего кофе, накладные ресницы порхают, словно крылышки.

Мы с Калебом шли по полосе бок о бок к парковке. Одной рукой я тащил чемодан за собой, другой крепко держал Калеба под руку, чтобы он оставался вертикально. Сил у него немного прибавилось по сравнению с прежним, но он всё ещё двигался осторожно и с явным трудом. Несколько раз его дыхание становилось тяжёлым и он кашлял, но быстро справлялся, и мы шли дальше.

Добравшись до машины, я устроил его на пассажирском сиденье и пристегнул ремнём безопасности. Бросил чемодан в багажник, потом сел за руль.

— Дождь, — сказал он, мягко улыбаясь. — Приятно, правда?