Грег Гифьюн – Грёзы Тряпичника (страница 13)

Сонни смотрел на меня — ухмылка поблекла, но держалась.

Я кивнул в сторону выхода. — А теперь держи эту чёртову дверь открытой, не то вышибу о твою задницу.

К моему удивлению, этот болван так и сделал. Я побыстрее вывел Калеба на парковку, под дождь. Он чуть улыбнулся и, прищурившись, посмотрел вверх. — Давно не видел дневного света, — сказал он тихо. Дрожа и готовый снова расплакаться, Калеб, казалось, впервые по-настоящему осознал, что он действительно выбрался из той ужасной камеры. — Я… я не хотел умирать там.

— Всё в порядке, — сказал я ему.

— Тебе не нужно было приезжать. — Он посмотрел на меня; в его запавших глазах застыла паника. — Но я знал, что ты приедешь.

Тряпичник уже был рядом с нами — его мёртвое, кислое дыхание щекотало нам шеи сзади. И мы были рядом с ним; наши страх и боль питали его, делали сильнее, притягивали ближе. Нечестивая троица — мы искали друг друга.

И, помоги нам Бог, мы нашли то, за чем пришли.

ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ

В снах, в воспоминаниях он всё ещё бежит — и я вместе с ним — через дюны и в бурю. И прошлое тоже там, мчится рядом с нами как та мерзкая и чудесная чума, которой оно является, — напоминает нам о бесчисленных разах на протяжении многих лет, когда мы приходили на пляж ночью: пили, курили траву, принимали таблетки или нюхали кокаин, одновременно обнимая и убивая свои страхи — убегая и возвращаясь к ним так быстро, как только могли; погружались в тягостные беседы часами напролёт или просто молча сидели на песке, задумчиво глядя на лунные волны или призрачные огни в тёмной во всём остальном гавани на другой стороне залива, — как будто все наши бесы могли быть изгнаны, только вглядись в них достаточно долго и пристально.

— Полиция, — сказал я, борясь изо всех сил, чтобы удержаться на четвереньках в той ужасной маленькой пещере, — они, должно быть, тоже нашли это, они…

— Но никаких следов его не было, — сказал мне Калеб. Он снова поднял зажигалку и появился справа от меня в темноте. — Не тогда, когда они были здесь.

Он поднёс зажигалку к поясу, чтобы лучше осветить участок стены пещеры, отмеченный ещё символами и глифами. Но эти были иными — более беспорядочными и яростно нанесёнными. В отличие от чего-либо, когда-либо мной виденного, они были выведены не мелом, а тем, что выглядело как кровь. Ниже Калеб показал ещё разводы и потёки тёмно-красного цвета, которые выглядели так, словно тот, кто их оставил, находился в каком-то неистовстве, — красил стены в приступе ярости и экстаза.

— Я пока не знаю, что они означают, — сказал он мне, — но он оставил их здесь. Он хочет, чтобы их нашли. Он хочет, чтобы их увидели. Не полиция, Деррик, — мы.

Несмотря на все усилия, я свалился. Лицо опустилось на что-то влажное и склизкое, пахнущее гнилью. Кусок разлагающегося мусора или останки какого-то животного — не разобрать, — но желчь, бурлившая в горле, заставила меня перевернуться, повернуть голову и вырвать. Глаза закатились, и тьма забрала меня. Но я по-прежнему всё слышал. Вот что значит быть вдрызг пьяным?

Калеб говорил, рассказывал мне что-то ещё, но я, казалось, не в состоянии был ничего понять. Его голос был чётким, но слова были точно на каком-то языке, которого я никогда не слышал, и хотя я бился изо всех сил, пытаясь прорваться сквозь тьму, зрение так и не вернулось. Вместо этого воспоминания пришли меня искать.

Плавание… ночное плавание… мы заходили в воду поздно ночью здесь много раз. Калеб был более сильным пловцом, чем я, и я помнил, как восхищался тем, как он уходит так далеко, даже за буйки — дальше мили от берега. Я заходил меньше чем вдвое и уже начинал беспокоиться, не зная, смогу ли выбраться назад. Мысли скакали, и я вдруг испытывал панический ужас перед тем, что могло плавать там рядом со мной. Я барахтался как новичок, вглядываясь в ночь в надежде хоть мельком разглядеть его в глубине. Но никогда не мог его увидеть, никогда не слышал. Казалось, он исчезал каждый раз — похищенный океаном, ночью и всеми теми невидимыми вещами, что обитают в обоих. Охваченный ужасом, я в панике плыл к берегу, а потом падал на мокрый песок — измотанный и уверенный, что вот сейчас Калеб не вернётся, что он будет плыть, пока его тело не сдастся.

Утонуть — это не такой уж плохой способ умереть, — сказал он мне однажды. — Вода меня не пугает. Огонь меня пугает. Я не хочу гореть.

Но, несмотря на мои страхи, Калеб возвращался каждый раз — выходил из прибоя обнажённым, мокрым насквозь и смеющимся; победоносный герой, вернувшийся с битв на далёких берегах. И на мгновение всё было хорошо. Он был счастлив. Я был уверен. Мы оба были, и в этом отсвете покоя страх и неопределённость, так управлявшие нашей жизнью, притихали, отступая, как те нежные волны, откатывающиеся обратно в море. — Я чувствую себя таким живым и свободным, когда плаваю, — говорил он. — Я даже не знаю, верю ли в Бога, но если Он существует, то вот здесь — как Посейдон.

Однажды вечером, когда поздняя ночь превратилась в раннее утро, мы сидели на песке, наблюдая за восходом, докуривая последнее и допивая последнюю водку. Раньше той ночью мы ездили в Бостон и смотрели классический фильм «Полуночный ковбой» в небольшом арт-театре, знаменитом своими ночными показами «Шоу ужасов Рокки Хоррора». Оба видели «Полуночного ковбоя» раньше, но только сильно порезанные версии на мутных УКВ-каналах среди ночи. Это была наша первая встреча с полной картиной, и она глубоко нас взволновала. Конечно, наша жизнь была не настолько плохой, верно? По сравнению с обречёнными героями фильма наша жизнь казалась прямо-таки диснеевской. Но дело было не столько в буквальном, сколько в осмысленном. Это была именно та печаль, к которой мы оба прикоснулись и которую разделяли, — ощущение, что что бы мы ни делали и кем бы ни стали, этого никогда не будет вполне достаточно, никогда не совсем получится, и мы никогда вполне не совершим тот прыжок в привычный, повседневный мир, в котором другие, казалось, обитали так легко. В конце концов, может быть, даже наша взаимная зависимость окажется недостаточной.

После часов поверхностного обсуждения фильма Калеб отвёл взгляд от солнца и сказал: — Как бы я хотел, чтобы ты любил меня.

— Я люблю тебя.

— Ты любишь меня так, как Джо Бак и Рико Риццо любили друг друга в фильме.

— Они были друзьями, что в этом плохого?

— Они были больше чем друзьями. Между ними была романтика, связь, которая так и не стала сексуальной, но была куда глубже простой дружбы.

— Это то, что у нас есть.

— Да, и вот так ты меня и любишь.

— Хорошо, и что в этом плохого тогда?

— Ничего. Но иногда мне хочется, чтобы ты был влюблён в меня.

— Наверное, не очень хорошая идея — влюбляться в лучшего друга, Калеб.

— Это идеальный человек, в которого влюбляться.

— Ты влюблён в меня?

— Нет. — Он вздохнул. — Имело бы это значение, будь это так?

У меня не было настоящего ответа. Тогда или сейчас.

* * * *

К тому времени, как мы добрались до полосы, Калеб почти потерял сознание.

Солнце, силившееся прожечь туман и моросящий дождь, глазело на нас с серого горизонта, подвешенного над океаном как гигантский инопланетный корабль-матка — одновременно зловещего и завораживающего.

Калеб боролся, пытаясь остаться со мной вопреки чистому изнеможению, тянувшему его вниз во тьму, — охапка костей, задрапированных одеждой из пункта сбора вещей, разящая мочой, прогоревшим героином, медленной смертью и сигаретами.

В конечном итоге я нёс его от парковки до места Мэгги. Он лежал у меня на руках — обмякший и почти без сознания, глаза открывались на короткие промежутки, катались и замирали, как и весь остальной он. Издали это, наверное, выглядело так, будто я несу труп.

Мэгги появилась из своей комнаты за заведением ещё до того, как я успел войти в дверь. — Всё ещё на хвосте?

— Всё в порядке, — сказал я ей. — Полиция нас не преследует, неприятностей не будет.

Она выглядела заспанной — как будто только что вылезла из постели, волосы растрёпаны, глазной макияж на месте, но поблёкший и размазанный. Одна накладная ресница держалась лишь частично и напоминала маленькую гусеницу, изо всех сил цепляющуюся за опору. Выражение её лица вопило чистое раздражение, но Твити-Бёрдовые пижамные штаны и тапочки в виде кроликов делали любую серьёзность совершенно невозможной. Подойдя ближе и увидев, в каком состоянии Калеб, она смягчилась. — Иди за мной.

Мы протиснулись через кухню и подсобку, потом через стальную дверь в студию с минимальной обстановкой. Тёмная и мрачная комнатушка с единственным окном, выходившим в переулок, обладала всем шармом и изысканностью трейлера ярмарочного зазывалы, — но она была тёплой, тихой и бункерно-уединённой.

Мэгги сдёрнула простыни и одеяла с кровати одним быстрым движением, дав им упасть на пол кучей. Я осторожно уложил Калеба на кровать. Он чуть заворочался, издал тихий стон и застыл. В несколько секунд тело его начало трястись и биться, глаза открылись и нашли меня — скорбные, наполненные потребностью, которую иначе как голодной было не назвать. Я присел на край кровати, взял его руку. Она была влажной.