Грег Гифьюн – Грёзы Тряпичника (страница 12)
Голова его чуть повернулась в мою сторону — он только сейчас осознал моё присутствие. Тело качнулось медленно, а потом снова замерло; я услышал медленный вдох, за которым последовал безнадёжный выдох.
Я подошёл ближе, взялся за прутья и наблюдал, как силуэт стал моим старым другом — его лицо проступало из темноты, открывая самые печальные глаза, которые мне когда-либо доводилось видеть. Красные, стеклянные и запавшие, они прищурились, пытаясь разглядеть меня получше.
— Калеб, — сказал я снова. — Это я.
Он не ответил, но я знал, что он меня узнал — просто по выражению глаз. Они наполнились слезами, и он начал дрожать; его обветренные и потрескавшиеся губы медленно разошлись. Я был уверен, что он заговорит, но слов не последовало. Нижняя губа задрожала, и лицо — покрытое ссадинами и синяками, доведённое исхуданием до черепообразности, — исказилось в гримасе, которая одновременно выражала облегчение, горе и страх.
— Всё хорошо, — сказал я ему. — Я заберу тебя отсюда.
Калеб смотрел на меня, точно в ужасе, что я растворюсь, стоит ему хоть на секунду отвести взгляд. Он начал плакать. Сначала тихо, потом захлёбываясь, судорожными рыданиями.
Дверь камеры не была заперта и распахнулась со скрипом, разнёсшимся по коридору. Я оглянулся, убедился, что меня не преследовали. За мной был лишь коридор и тусклый свет, поэтому я проскользнул в камеру и присел перед ним. На нём были рваные джинсы и толстовка, но ноги босые. Борясь с вонью мочи, я осторожно обнял его. — Тихо, — сказал я, притянув его к себе. — Тихо, всё в порядке. Мы уходим отсюда. — Когда его голова беспомощно упала и уткнулась в моё плечо, меня пробрала дрожь. В нём не осталось почти ничего — одни углы и острые рёбра; он превратился в охапку костей и казался в моих руках невероятно хрупким — такое ощущение, что малейшее усилие рассыплет его в прах. Я взял его впалое лицо в ладони и поднял его голову, чтобы он снова мог смотреть на меня. — Прямо сейчас, ладно? Мы уходим отсюда прямо сейчас. — Я подождал, пока в его глазах не блеснул отсвет понимания и надежды, потом отпустил его лицо и начал искать ботинки на нарах за ним. В конечном счёте я нашёл под кроватью старую пару изношенных и потёртых ботинок с засунутыми внутрь грязными носками.
Я отбросил носки в сторону и, как мог бережно, натянул на него ботинки. Он не противился и не помогал — просто сидел на краю нар и безжизненно смотрел на меня. — Одежда на тебе — это всё, что у тебя было? — Он слегка покачнулся. — Калеб, слушай меня: когда тебя привезли сюда, было ещё что-нибудь при тебе?
Он смотрел на меня немного — как будто силясь понять, — потом покачал головой: нет.
Я поднялся на ноги. — Давай. Убираемся отсюда.
Калеб кашлянул и выровнялся. Рот его снова открылся — как будто он собирался что-то сказать, — но, как и раньше, слов не последовало. Когда он наконец заговорил, голос у него был сиплый и незнакомый — как у человека, который кричал всю ночь напролёт, что, может быть, так и было. — Они причинили мне боль, они-они причинили мне очень сильную боль, я-мои ноги, я-они… — Голос его надломился, новые слёзы хлынули из глаз и потекли по впалым щекам. — Деррик, я, кажется, не смогу идти.
* * * *
Учитывая количество выпитого и принятого, я мог бы заявить, что ничего больше не помню о той ночи на пляже; что я вырубился и все воспоминания, что ещё оставались, до сих пор вне моей досягаемости. Это была бы удобная позиция и вполне правдоподобная. Я мог бы просто сослаться на незнание обо всём, что произошло, когда мы с Калебом добрались до пещеры у подножия скал и вошли внутрь. Мог бы. Но не стану.
Мы всё ещё смотрели в зев пещеры, когда буря наконец ударила. Ветер, прежде горячий, похолодел; позади нас огромные вилы потрескивающих молний расщепляли небо, прочерчивая вниз из небесного свода, точно идеально выверенные спецэффекты. Оглушительные раскаты грома погнались следом, за которыми последовал буйный летний ливень, что пал густыми и тяжёлыми простынями.
Опираясь на Калеба, мы побрели в пещеру — небольшое, затхлое и клаустрофобное место, пахнущее мусором и морской водой, гниющими вещами, что когда-то жили, и живыми вещами, которые скоро умрут. Пол был по большей части из песка и гальки, маленьких палочек и мусора. Калеб отпустил меня, и я рухнул на четвереньки; голова кружилась, желудок скручивало. За исключением лунного света и перемежающихся вспышек молний, в пещере было безнадёжно темно. Я слышал Калеба рядом — дышащего и двигающегося, — но не мог его видеть. Звуки проливного дождя не прекращались, усиленные каменными стенами и сводом. Ничто не казалось реальным — скорее как сон, или тот момент, когда пробуждаешься очень рано утром под звуки и запахи летней грозы за окном. Это любопытное и мимолётное мгновение, когда сон и явь — одно, но дождь теснее связан с первым; момент, когда человек может быть реальным, а может и не быть — когда он заблудился в этом иллюзорном мгновении осознания, почти откровения, когда ощущает в дожде нечто большее и в себе самом нечто большее — что-то там, связывающее нас с началом и концом. И понимаем тогда, что они не так далеко друг от друга, как казалось прежде. В этот момент мы отдаём ночь тому, что, как нам кажется, защитит нас и сделает нас цельными. Мы выбираем то, что называем реальностью, вместо того, что было так очевидно в тот момент — что было лишь снами. Мы спасаемся бегством в свет, где нас уверили, что мы в безопасности, и куда те вещи, которые говорили с нами, когда мы только пробудились, последовать не могут.
Но в ту ночь не было никакого спасения. Мы и были тьмой.
Я услышал скребущий звук. Зажигалка ожила в нескольких шагах от меня, и оранжевый ореол заплясал вокруг лица Калеба. — Вот где он прячется, — сказал он. — Я немного читал о культуре хобо. Люди думают, что она закончилась ещё в старые времена Великой депрессии, но это не так. До сих пор есть люди, ездящие на поездах, — больше, чем ты думаешь. Они здесь. Смотри. — Он направил огонь к стене пещеры, открывая несколько символов, нанесённых там, судя по виду, цветным мелом. Первым был значок решётки. — Видишь этот? — Калеб оглянулся на меня, проверяя, в сознании ли я ещё. — Он означает, что эта местность небезопасна, что здесь совершались преступления и надо уходить. — Огонь погас, но быстро вернулся — на этот раз направленный на круг со стрелой, пронизывающей его насквозь. — Это означает, что данного места следует полностью избегать. Они знают, что в их среде убийца, и знают, что он был здесь.
Буря не утихала, огонь погас, и голова моя снова поплыла, тошнота подкатила к горлу.
— Я видел его здесь. Тряпичника — я его видел. Здесь, ты понимаешь?
Я кашлянул, едва не вырвал и балансировал на самом краю сознания. — Как ты знаешь, что это был он? Это мог быть кто-то другой, как ты можешь знать…
— Знаю. — Он направил огонь к земле. По полу были разбросаны останки когда-то маленьких животных. Их разорвали на куски. Глаза Калеба поднялись, устремились на меня сквозь скудный свет. — Знаю.
Гром прокатился с океана.
Шёпот в голове… или это Калеб произнёс те слова только что?
— Тряпичник, — сказал я, и всё моё тело затряслось. — Он вернётся?
Огонь погас.
— Калеб! Он вернётся?
Из тьмы пришёл его ответ. — Да.
* * * *
— Прости, — рыдал Калеб. — Я-Боже-я обделался, прости, я…
— Всё в порядке. — Я просунул руку под каждую его подмышку и поднял на ноги. — Сейчас это не имеет значения. Нам нужно вытащить тебя отсюда, понял? — Прежде чем я успел обхватить его, он повалился на меня. Я поймал его, удержав вертикально почти без усилий. В нём почти ничего не было. — Я держу. Обопрись на меня и просто попытайся переставлять ноги. Вот так, хорошо.
Мы медленно вышли из камеры и двинулись по коридору к лестнице. Добравшись до её верха, я увидел, что офицер Перл отключила камеры видеонаблюдения в холле. Она сидела за своей стеклянной перегородкой, занимаясь бумагами и делая вид, что нас не замечает, а Сонни подпирал противоположную стену, скрестив руки на груди и с дерзкой ухмылкой.
— Передайте Глеку…
— Я ему ничего не передам, — огрызнулся Сонни. — Потому что никого из вас здесь никогда не было. А теперь пошли вон и заберите с собой этот вонючий мешок с костями и мочой.
Придерживая Калеба, я уставился на мелкого. — Избивать больного и беззащитного можно сколько угодно, Скиппи, но знаешь что? В конце дня у тебя и у Глека всё равно пиписьки с напёрсток.
Лицо копа покраснело, но он ничего не сказал.
— Мы скоро уедем из города, но послушай и запомни хорошенько. Если Глек или ты, или любой из его прихвостней приблизитесь к кому-либо из нас, вы узнаете, каково это — пристать к тому, кто не болен и не беззащитен. Я знаю много людей в Массачусетсе. Много юристов, много копов, полно политиков и людей из прессы, которым было бы страшно интересно узнать о том, что здесь произошло. Я работаю с ними каждый день по своим делам, и большинство должны мне услугу. Не будете нас трогать — устрою вам с боссом такой дождь из дерьма, какого вы в жизни не видели.