Грааль Арельский – Последний человек: мировая классика постапокалиптики (страница 77)

Если бы принц был благоразумным человеком, он бы скрылся за деревом. Вместо этого он крикнул и поднял револьвер и шпагу. Тогда Берт машинально спустил курок.

Это был его первый опыт с кислородными патронами. Из туловища принца вырвалось громадное пламя, озарив все кругом ослепительным светом; затем раздался звук, точно от ружейного выстрела, и что-то горячее и мокрое брызнуло в лицо Берта. Сквозь дым и пар, которыми все заволокло, Берт все-таки различил, как мелькнули в воздухе человеческие руки и ноги, и разорванное на куски тело рухнуло на землю…

Берт был так поражен случившимся, что какое-то время стоял, разинув рот, и адъютант принца мог заколоть его шпагой без всякой борьбы. Но вместо этого офицер бросился бежать сквозь чащу. Очнувшись, Берт пустился за ним вдогонку. Но он не в состоянии был больше убивать, и поэтому вскоре вернулся назад к той бесформенной, истерзанной массе, которая еще так недавно была великим принцем Карлом-Альбертом! Берт осмотрел опаленную и исковерканную растительность вокруг и поднял с земли еще горячий револьвер: патронный магазин револьвера взорвался. Берт продвигался с большой осторожностью – и вдруг остолбенел: котенок! Это его взволновало. Это существо не должно было видеть такие ужасные сцены!..

– Иди сюда, киска! – позвал он котенка. – Тут тебе не место!

В три шага он перескочил место происшествия и поймал котенка. Усадив его на плечи, он отправился в лавочку.

– Ты, кажется, не понимаешь, что случилось, – сказал он мурлыкавшему котенку.

Порывшись около лавочки, Берт наконец нашел остатки провизии, спрятанные в скале.

– Как все это печально! – сказал он, наливая котенку молока. – Три человека, очутившись вместе в такой дыре, не в состоянии были работать совместно! Но он и его принц были слишком уж важны… Какая странная штука жизнь! Вот я, например, слышал его имя, видел изображение, когда еще был мальчишкой. Принц Карл-Альберт! Если бы кто-нибудь предсказал мне, что я разнесу его на куски, разве я поверил бы этому, киска? А этот другой? Уж не знаю, что мне с ним делать!

Зорко осмотрев окружающие деревья, Берт прислонил ружье к колену и снова обратился к котенку:

– Мне не по нутру это убийство, киска. Курт называл это кровопусканием… Когда я был еще очень юн, мне казалось, что это нужно… А теперь этот другой парень рыщет по лесу. У него ранена голова и, кажется, что-то случилось с ногой. И весь обожжен… Всего только три недели назад я в первый раз увидел его. Он был такой франтоватый, руки у него были полны всяких щеточек, и он бранил меня. Он был тогда настоящим джентльменом, а теперь становится полудикарем… Однако, что же мне делать с ним? Не могу же я предоставить ему этот аэроплан, – это было бы слишком великодушно. Но если я не убью его, то он останется на острове и умрет с голоду… Впрочем, у него есть оружие – шпага!

Закурив папироску, Берт пустился философствовать:

– Скверная штука – война, киска! – бормотал он. – Мы, простые люди, были дураками! Мы привыкли думать, что высшие знают, что творят, но это не так… Вот этот принц, например! За ним стояла вся Германия, а что он сделал с ней? Он втянул ее в братоубийственную войну, все разрушил и уничтожил. И вот к чему это привело. Теперь он сам представляет ужасную окровавленную массу! Принц Карл-Альберт! И все люди, которые были с ним на воздушных кораблях и «Летающих драконах», – где они? Развеяны, точно клочки бумаги, между этой ямой и Германией. И битвы продолжаются, продолжаются пожары и избиения, и война, начатая им, – война без конца… Думаю, мне придется все же убить этого парня. Я буду вынужден сделать это… Но разве это то, о чем я мечтал? Как ты думаешь, киска? – обратился он к котенку.

Берту недолго пришлось бродить по острову в поисках раненого офицера. Но когда Берт увидел в кустах согнутую, забинтованную фигуру немца, удиравшего от него во все лопатки, к нему вернулась его природная мягкость: он не мог больше ни стрелять, ни преследовать его.

«Я не в состоянии больше убивать, – сказал он себе. – Я потерял всякий вкус к этому. Пускай себе удирает!»

И Берт направился к летательному аппарату.

Он больше не видел офицера и не обнаружил ни малейших признаков его присутствия на острове. Вечером к Берту вернулась боязнь засады, он обыскал все кусты, бродя по острову битый час. Но ничего подозрительного не нашел. Тогда он залез на скалу над канадским водопадом и, заняв хорошую оборонительную позицию, заснул. Ночью он проснулся в паническом страхе и выстрелил. Но никого не было… Тем не менее он уж не мог больше спать.

Утром он вдруг стал тревожиться за судьбу исчезнувшего бесследно офицера и начал его разыскивать, точно пропавшего брата… «Если б только я умел говорить по-немецки! – думал он, вздыхая. – Тогда бы я действовал смелее. Ведь многое происходит от незнания немецкого языка. Никак не договоришься!»

Позднее Берт обнаружил следы попытки перебраться через провалившийся мост. Веревка с привязанным на конце болтом была перекинута на другую сторону и запуталась в выступавшем куске перил. Другой конец болтался в бурлящей воде, под мостом…

А немецкий офицер с птичьим лицом в это время уже кружился в водовороте, за три с половиной километра оттуда, вместе с разными другими предметами, которые некогда были лейтенантом Куртом, китайским аэронавтом, коровой: там собралось разношерстное общество. Никогда еще в этих водах не скапливалось столько обломков, – странных и печальных остатков войны! Кружась в водовороте, они уносились дальше, но каждый день приносил новую дань: погибших животных, обломки лодок, летательных аппаратов и огромное количество мертвых тел из городов, расположенных по берегам больших озер, и главным образом из Кливленда. Все это собралось здесь и без конца кружилось, привлекая к себе стаи хищных птиц, чуявших богатую добычу…

Глава X. Мир во время войны

Берт провел еще два дня на Козьем острове и прикончил все запасы, за исключением папирос и минеральной воды, и тогда наконец решился испытать азиатский аэроплан.

Впрочем, Берт не полетел на нем, а вернее, был подхвачен аэропланом и унесен. Конечно, не так много времени потребовалось на то, чтобы заменить сломанные крылья целыми, взятыми от другого аэроплана, и поставить на прежнее место гайки, которые сам же Берт снял. Устройство машины было весьма простое и мало отличалось от обыкновенного мотоцикла. Но остальное время Берт провел в размышлениях и колебаниях. Большей частью он представлял, что падает в бурлящий поток и кружится в водопаде, а водопад  уносит его… Иногда чудилось, что он безостановочно летит в воздухе и не может опуститься на землю. Берт был так поглощен мыслями о полете, что совершенно не думал об остальном: что, например, могло ожидать такого парня, как он, если бы он, без всякого удостоверения личности, появился на азиатском аэроплане, среди населения, разъяренного войной?..

Берт еще вспоминал немецкого офицера. Ему казалось, что тот лежит где-нибудь, тяжело раненный, в глухом уголке или расселине на острове. И только после долгих и тщательных розысков Берт наконец перестал мучиться над вопросом: «А если я найду его, что мне делать с ним? Нельзя же убивать раненого! А между тем, как помочь ему?»

Высоко развитое чувство социальной ответственности заставляло Берта заботиться также о котенке. «Если я оставлю его, то ведь он здесь погибнет с голода? Впрочем, он должен искать для себя мышей… Но есть ли тут мыши? Он мог бы ловить птиц… Но он слишком мал для этого, и притом он – вроде меня, чересчур уж культурен».

В конце концов Берт засунул котенка в свой карман, где тот занялся остатками мяса, которые нашел там.

С котенком в кармане Берт уселся в сиденье летательного аппарата.

Это была огромная, неуклюжая машина, непохожая на велосипед, но пустить ее в ход было нетрудно. Берт решил попробовать. Сперва надо завести мотор… так! Потом поднять ноги и установить вертикально колесо… так! Потом привести в движение гироскоп… так! И затем, затем… повернуть вот этот рычаг…

Сначала сделать это было трудно, потом рычаг неожиданно поддался… Огромные крылья с каждой стороны начали хлопать, и машина стала двигаться прямо к воде. Берт испугался и хотел остановить ее, повертывая рычаг, чтобы тот снова принял исходное положение. И вдруг аэроплан начал подниматься. Остановить аппарат было уже нельзя, да и опасно: колеса поднялись над водой. В следующий момент Берт, бледный как полотно, судорожно держась и стараясь сохранить равновесие, пролетел над порогами, подпрыгивая при каждом ударе крыльев и все поднимаясь и поднимаясь…

Нельзя было сравнить эту летательную машину с воздушным шаром в отношении спокойствия и плавности полета. Воздушный шар, за исключением моментов спуска, был чрезвычайно удобным экипажем, тогда как этот летательный аппарат, точно упрямый ишак, делал огромные прыжки. К тому же он все поднимался и поднимался, и с каждым ударом крыльев Берт подскакивал вверх и потом снова опускался на место. На воздушном шаре не ощущается ветра: шар двигается вместе с ветром. А теперь ветер с такой силой обдувал Берта, что он едва мог смотреть, а иногда вынужден был даже закрывать глаза. Берт весь скорчился и обхватил ногами сиденье, иначе ему не удалось бы удержаться. Он поднимался все выше, на сто, двести, триста метров над бурлящим внизу потоком. Это было хорошо. Но когда же, наконец, он полетит горизонтально? Берт попробовал представить себе, как этот аппарат помчится горизонтально. Напрасно! Крылья двигаются лишь вверх и вниз. Как бы удержать взмахи крыльев вверх? Из глаз Берта лились слезы, и он вытер их, храбро освободив одну руку. Что лучше: падение в воду или на землю?..