Говард Лавкрафт – Миры Артура Гордона Пима (страница 98)
Что ж, утратив последнюю надежду, капитан Лен Гай обязан был указать своему экипажу путь на север, дабы пересечь Полярный круг еще до того, как этому воспрепятствует наступающая зима. Течение же влекло нас в противоположную сторону, на юг.
Лишь только айсберг сдвинулся с места, все тут же решили, что он поплывет на юг, и ужаснулись этой догадке. Ведь все прекрасно отдавали себе отчет, что, даже снявшись с мели, мы были обречены на долгую зимовку и могли расстаться со всякой надеждой на встречу с китобойным судном, ибо промысел ведется на севере, между Южными Оркнейскими, Южными Сандвичевыми островами и Южной Георгией.
От толчка, вновь приведшего наш айсберг в движение, в воде оказались многие предметы: камнеметы, перенесенные с «Халбрейн», якоря, цепи, часть парусов, рангоуты. Что же касается всевозможных припасов, то благодаря трудам, которым был посвящен предыдущий день, они уцелели, и проведенный осмотр выявил лишь незначительные утраты. Можно себе представить, какой была бы наша участь, если бы при столкновении с айсбергом мы лишились всей своей провизии…
Сняв поутру показания приборов, Лен Гай заключил, что айсберг смещается на юго-восток, из чего следовало, что направление течения оставалось тем же. Прочие льды следовали в одну с нами сторону, и именно такой «попутный» айсберг задел наш восточный склон. Теперь оба айсберга сцепились вместе и плыли со скоростью 2 мили в час.
Постоянство направления течения наводило на размышления: от самых паковых льдов оно, не переставая, несло воды южного океана к полюсу. Если Мори не ошибался и антарктический континет действительно существует, то возможно два вывода: либо течение огибает его, либо имеется широкий пролив, в который устремляются гигантские массы воды и плывущие на их поверхности ледяные громадины.
Я полагал, что мы совсем скоро удостоверимся, как обстоит дело в действительности. При скорости 2 мили в час нам хватило бы 30 часов, чтобы добраться до крайней точки, в которой перекрещиваются все меридианы… Там стала бы ясна и дальнейшая судьба увлекающего нас на юг течения – проходит ли оно через полюс или путь ему преграждает полоса земли.
Услыхав от меня такие речи, боцман отвечал:
– Что вы хотите, мистер Джорлинг: если течение проходит через полюс, то и мы пройдем через него вместе с ним, если нет – то не пройдем… Не мы хозяева положения, и не нам решать, куда плыть. Льдина – не корабль, она лишена парусов и руля и слушается одного течения!
– Согласен, Харлигерли. Но я думал, что, сев вдвоем-втроем в шлюпку…
– Опять вы за свое! Далась вам эта шлюпка!
– Именно далась! Ведь если поблизости лежит земля, то разве нельзя себе представить, что люди с «Джейн»…
– Высадились на ней, мистер Джорлинг? В четырехстах милях от острова Тсалал?
– Кто знает, боцман…
– Путь так. Но позвольте сказать вам вот что: ваши рассуждения обретут силу, когда эта земля и впрямь покажется – если покажется. Тогда наш капитан предпримет то, что необходимо предпринять, не забывая при этом, что время дорого. Нам нельзя задерживаться в этих широтах, и если наш айсберг не доставит нас ни к Фолклендам, ни к Кергеленам, то пусть доставит хоть куда-нибудь – лишь бы оказаться за пределами Полярного круга до того, как этого уже нельзя будет сделать!
Устами Харлигерли глаголил сам здравый смысл, и я был вынужден признать его правоту.
Пока матросы, выполняя команды капитана Лена Гая и находясь под бдительным оком лейтенанта, готовились к зимовке, я частенько забирался на верхушку айсберга и, усевшись на лед и приложив к глазу подзорную трубу, упорно изучал горизонт. Время от времени его монотонную пустоту нарушала проплывающая вдали ледяная гора или сгустившийся туман. Находясь на высоте 150 футов над уровнем моря, я видел океан на расстояние более 12 миль. Однако ни разу моему взору не предстало что-либо, хотя бы отдаленно напоминающее очертания берега.
Капитан Лен Гай дважды поднимался ко мне на вершину, чтобы снять показания приборов. Вот каковы были наши координаты на 30 января: 67°19′ западной долготы, 89°21′ южной широты. Отсюда можно было сделать два вывода.
Во-первых, со времени последнего определения нашего местонахождения течение отнесло нас на 24 градуса к юго-востоку. Во-вторых, айсберг отделяли теперь от Южного полюса какие-то 40 миль.
День ушел на то, чтобы перенести почти все наши запасы в широкую трещину, обнаруженную боцманом на восточном склоне, где ящики и бочки остались бы целы даже при новом столкновении, пострашнее первого. Что касается кухонного очага, то матросы помогли Эндикотту расположить его между двумя ледяными глыбами, где его прочности ничто не угрожало, и подтащили к кухне несколько тонн угля.
Все эти работы не вызвали у матросов ни жалоб, ни даже малейшего ропота. Молчание и покорность экипажа означали, что капитан и его помощник не требовали от него ничего такого, что не следовало бы сделать немедленно. Однако со временем люди наверняка начнут испытывать все большее разочарование. Если право командиров распоряжаться еще не подвергалось сомнению, то что произойдет через несколько дней? Мы могли рассчитывать только на боцмана – он был предан нам душой и телом, – старшину Харди, возможно, Мартина Холта и еще двоих-троих «старичков». Остальные же, в особенности новые члены команды с Фолклендов, вполне могли бы, отчаявшись дожидаться конца злосчастной экспедиции, не устоять перед соблазном завладеть шлюпкой и попытаться улизнуть.
Однако я придерживался мнения, что такая опасность вряд ли грозит нам, пока айсберг находится в движении, поскольку шлюпка ни за что не смогла бы его обогнать. Однако стоило нам сесть на мель еще раз – у берегов неведомого континета или просто рядом с каким-нибудь островком – и несчастные сделают все, лишь бы избежать ужасов зимовки…
Об этом мы и повели речь за обедом. Капитан Лен Гай и Джэм Уэст также придерживались мнения, что гарпунщик и его дружки не отважутся на бегство, пока айсберг продолжает двигаться. Однако это не означало, что можно ослабить бдительность. Хирн не внушал нам никакого доверия, и за ним денно и нощно нужен был глаз да глаз.
Позже, когда экипажу был предоставлен отдых, у меня завязался разговор с Дирком Петерсом. Дело было так. Я по своему обыкновению направился к верхушке айсберга, а капитан Лен Гай и его помощник, напротив, спустились к его основанию, чтобы сделать отметки у ватерлинии, а затем дважды в сутки смотреть, не погружается ли айсберг в воду и не угрожает ли нам новый подъем центра тяжести, чреватый кульбитом. Я просидел на вершине полчаса, когда заметил, что ко мне торопливо приближается метис.
Уж не собрался ли и он понаблюдать за горизонтом, в надежде приметить землю? Или же – что представлялось мне более вероятным – он решил предложить мне новый проект, касающийся спасения Артура Пима?.. Ведь с тех пор, как айсберг снова пришел в движение, у нас не было случая переброситься более чем тремя-четырьмя словами.
Поравнявшись со мной, метис остановился, обвел взглядом море, надеясь, как видно, увидеть то же, что тщетно мечтал разглядеть я… Прошло несколько минут, прежде чем он заговорил со мной, и я уже засомневался, замечает ли он меня, – таким озабоченным был его вид…
Наконец он оперся о край льдины, и я был готов услышать обычный его разговор; но чутье изменило мне.
– Мистер Джорлинг, – заговорил он, – помните нашу беседу в вашей каюте на «Халбрейн»? Помните, я рассказал вам, что случилось на «Дельфине»?
Помнил ли я этот разговор!.. Ничто из того, что он поведал мне тогда об этой страшной сцене, вплоть до мельчайших деталей, не стерлось из моей памяти.
– Я сказал вам, – продолжал он, – что Паркера звали вовсе не Паркером, а Недом Холтом. Он был братом Мартина Холта…
– Знаю, Дирк Петерс, – отвечал я. – Но к чему возвращаться к столь печальной теме?
– К чему, мистер Джорлинг? Вы не… Вы никому об этом не рассказывали?
– Никому! – заверил я его. – Разве мог я совершить такую оплошность, чтобы раскрыть вашу тайну… Тайну, о которой мы никогда не должны обмолвиться и которая должна была умереть после нашего разговора?
– Умереть? Да, умереть… – прошептал метис. – И все же… понимаете… Мне кажется, что экипаж… Там знают… Кажется, они что-то знают…
Я тут же перекинул мостик между этими его словами и тем, что услыхал недавно от боцмана о странном разговоре, в котором Хирн подстрекал Мартина Холта спросить у метиса, при каких обстоятельствах погиб на «Дельфине» его брат. Выходит, тайное стало явным? Или это болезненное воображение Дирка Петерса?
– Объясните поподробнее!
– Понимаете, мистер Джорлниг… Я не умею складно говорить… Да, вчера… С тех пор я все время думаю об этом… Вчера Мартин Холт отозвал меня в сторону, подальше от остальных, и сказал, что хочет со мной поговорить…
– О «Дельфине»?
– Да, о «Дельфине»… И о своем брате Неде Холте… Впервые он назвал мне это имя… Имя того, кого я… А ведь мы плаваем вместе уже третий месяц…
Метис говорил до того тихо, что я едва слышал его голос.
– Понимаете… Мне показалось, что у Мартина Холта в голове… Нет, я не ошибся! Он что-то подозревает…
– Говорите же, Дирк Петерс! – вскричал я. – О чем же вас спросил Мартин Холт?
Я чувствовал, что за вопросом Мартина Холта стоял Хирн. Однако, справедливо полагая, что метису ничего не известно о роли гарпунщика, тревожной, но необъяснимой, я решил не говорить ему о новой напасти.