Говард Лавкрафт – Миры Артура Гордона Пима (страница 86)
Я мог лишний раз убедиться в том, что некоторые явления, о которых рассказывалось в дневнике, доставленном метисом в Соединенные Штаты, не привлекли внимание его самого. Я еще более укрепился во мнении, что явления эти существовали исключительно в пылком воображении автора дневника. Я решил воспользоваться случаем и выпытать об этом у Дирка Петерса побольше.
– Все эти восемь дней у вас было что поесть? – спросил я.
– Да, и в последующие дни – тоже… Хватало и нам, и дикарю… Знаете, в каноэ были три черепахи, а в них достаточно пресной воды. У них вкусное мясо, его можно есть даже сырым – да, сэр, сырым!..
Последние слова он произнес почти шепотом и тут же стал озираться, словно испугавшись, не подслушали ли его…
Я понял, что его душа все еще содрогалась от воспоминаний о страшных сценах на борту «Дельфина». Трудно передать, какое жуткое выражение появилось на физиономии метиса, когда он обмолвился о сыром мясе! Однако это было вовсе не выражение каннибала Австралии или Новых Гебридов – я видел перед собою человека, испытываюшего непреодолимый ужас перед самим собой!..
Выдержав некоторую паузу, я снова повернул разговор на нужную тему.
– Дирк Петерс! Судя по рассказу вашего спутника, первого марта вы впервые увидели обширную завесу из серых паров, пронзаемую лучами света…
– Откуда мне знать, сэр? Если так сказано у Пима, то ему надо верить…
– Он ни разу не говорил вам о лучах света, падающих с неба? – не унимался я, стараясь не произносить слов «полярное сияние», которых метис, пожалуй, не понял бы.
Мне хотелось проверить собственную гипотезу о том, что подобные явления могли быть следствием наэлетризованности атмосферы и, значит, иметь место в действительности.
– Ни разу! – отвечал Дирк Петерс, затратив некоторое время на обдумывание моего вопроса.
– Замечали ли вы, чтобы море меняло цвет, теряло прозрачность, становилось белым, начинало напоминать молоко, чтобы в воде вокруг вашего каноэ происходило бурление?
– Чего не знаю, того не знаю… Поймите… У меня голова шла кругом… Лодка уплывала все дальше и дальше, и я все больше терял рассудок…
– А как же мельчайшая пыль, Дирк Петерс? Пыль, больше напоминавшая пепел, белый пепел?..
– Не помню…
– Уж не снег ли это был?
– Снег? Да… Нет… Было тепло… А что говорит Пим? Надо верить словам Пима.
Я окончательно убедился, что сколько ни продолжать допрос метиса, он так и не сумеет дать мне удовлетворительного объяснения всех этих невероятных явлений. Даже если допустить, что он был свидетелем сверхъестественных картин, которые живописуют последние главы повествования, они с тех пор начисто стерлись из его памяти.
– Но Пим расскажет вам обо всем этом сам… – проговорил он вполголоса. – Он-то знает! Я не знаю… Он видел… Вы поверите ему…
– Да, я поверю ему, Дирк Петерс, поверю! – отвечал я метису, не желая усугублять его печаль.
– Мы попробуем его отыскать, правда?
– Надеюсь…
– После того, как найдем Уилльяма Гая и матросов с «Джейн»?
– Да, после этого…
– И даже если не найдем?
– Даже в этом случае, Дирк Петерс… Думаю, что мне удастся уговорить капитана.
– Ведь он не откажется прийти на выручку человеку… такому человеку…
– Нет, не откажется! Ведь если Уилльям Гай и его люди остались в живых, то почему не поверить, что и Артур Пим…
– Жив? Да! Он жив! – воскликнул метис. – Клянусь Великим Духом моих предков! Он жив, он ждет меня… Мой бедный Пим… Какой же будет его радость, когда он бросится в объятия своего старого Дирка!.. А моя, моя, когда я сумею прижать его сюда, сюда…
И необъятная грудь Дирка Петерса заходила волнами, как поверхность океана.
Сказав это, он удалился, оставив меня в полном смятении и в непередаваемом умилении – сколько нежности к несчастному товарищу, которого он называл своим сыном, как оказалось, могло уместиться в сердце этого полудикого человека!..
2, 3 и 4 января шхуна все так же летела на юг, не встречая на пути земли. По всей линии горизонта небо неизменно смыкалось с морем. Наблюдатель, качающийся в «сорочьем гнезде», не замечал в этой части Анатарктики ни континента, на даже островка. Может быть, настало время усомниться в правильности утверждений Дирка Петерса, будто он видел какую-то землю? В морях крайнего юга часто случаются обманы зрения…
– Собственно, – сказал я как-то раз капитану Лену Гаю, – Артур Пим покинул остров Тсалал, не имея при себе никаких инструментов, которые позволили бы ему определить свое местоположение…
– Я знаю об этом, мистер Джорлинг, и вполне вероятно, что суша лежит к востоку или к западу от нашего маршрута. Остается сожалеть, что Артур Пим и Дирк Петерс не высаживались на те берега. Тогда бы у нас не оставалось сомнений на предмет их существования, и мы бы без труда отыскали их. Теперь же у меня возникают в этом большие сомнения…
– Мы отыщем эту землю, капитан, стоит нам подняться еще на несколько градусов к югу…
– Возможно, мистер Джорлинг, но я задаюсь вопросом, не было ли бы предпочтительнее исследовать воды между сороковым и сорок пятым меридианом…
– Нам отведено не так уж много времени, – с живостью отвечал я, – и дни, которые уйдут на такой круг, можно будет считать потерянными, ибо мы еще не добрались до параллели, на которой беглецам пришлось разлучиться…
– Скажите на милость, мистер Джорлинг, какая же это параллель? Что-то я не нахожу ни малейшего намека на это в повествовании, так что, не имея возможности вычислить ее, я…
– А ведь в книге есть ясное указание на это, во всяком случае, там говорится, что каноэ отнесло от острова Тсалал весьма далеко. Посмотрите-ка вот на этот отрывок!
В книге действительно говорилось следующее: «В течение семи или восьми дней мы плыли на юг без сколько-нибудь значительных происшествий, пройдя за это время, должно быть, огромное расстояние, так как ветер был попутный и нам помогало сильное течение к югу».
Капитан Лен Гай отлично знал этот отрывок, ибо сотни раз возвращался к нему. Я прибавил к прочитанному:
– Он говорит об «огромном расстоянии», а ведь эти строки появились уже 1 марта. Путешествие же продлилось до двадцать второго числа того же месяца, и Артур Пим сам поясняет впоследствии, что «мощное течение несет нас все так же к югу» – это его собственные слова. Разве нельзя, опираясь на все это, прийти к выводу, что…
– Что так можно добраться и до самого полюса, мистер Джорлинг?
– Почему бы и нет? Ведь от острова Тсалал до полюса остается всего четыре сотни миль?
– В конце концов, это не так уж важно, – отвечал капитан Лен Гай. – «Халбрейн» вышла на поиски моего брата и его товарищей, а вовсе не Артура Пима. Единственное, что нам важно знать, – могли ли они высадиться на тех берегах.
Правоту капитана Лена Гая было трудно оспорить. Я не переставал опасаться, что он отдаст команду повернуть на запад или на восток. Однако метис настаивал, что его каноэ несло к югу и что в том же направлении находится замеченная им земля, поэтому маршрут шхуны оставался прежним. Я не видел причин отчаиваться, ибо пока мы точно повторяли маршрут Артура Пима. Мне также помогала уверенность в том, что суша, если только она существует на самом деле, должна находиться в еще более высоких широтах.
Нелишне будет заметить, что ни 5, ни 6 января плавание не было отмечено какими-либо из ряда вон выходящими событиями. Нашему взгляду не предстало ни завесы из мерцающих паров, ни изменений в цвете и составе верхних слоев океанской воды. Что касается чрезмерно высокой температуры воды – такой, что «в ней нельзя было держать руку», – то приходилось с сомнением отнестись и к этому сообщению Артура Пима. На самом деле темпарутра воды не превосходила 50оF (10оС), что, однако, было для Антарктики достаточно необычным. В целом же, несмотря на повторяемое Дирком Петерсом заклинание: «Надо верить словам Пима!», рассудок подсказывал мне, что ко всем этим сверхъестественным сообщениям следует относиться с немалой долей сдержанности – тем более, что мы не видели ни паров, ни молочного океана, ни белой пыли, валящейся с небес.
Примерно в этих же краях двое беглецов заметили огромных белых животных, внушавших непреодолимый ужас дикарям с Тсалала. Каким образом сидящие в каноэ смогли их разглядеть? Об этом в повествовании не сказано ни словечка. Во всяком случае, на всем пути «Халбрейн» так и не довелось повстречаться ни с морскими млекопитающими, ни с гигантскими птицами, ни с устрашающими хищниками.
Добавлю к этому, что никто на борту не чувствовал того странного состояния, о котором толкует Артур Пим, – скованности, душевной и физической оцепенелости, при которой трудно даже шевельнуться… Кто знает, может быть, именно этой слабостью тела и ума и объясняется уверенность Артура Пима в том, что он видел такое, что может привидеться только в горячке?..
Наконец, 7 января мы достигли (по мнению Дирка Петерса, единственным оринтиром для которого могло служить время, истекшее со времени ухода с острова Тсалал) места, где дикарь Ну-Ну, в последний раз шевельнувшись на дне лодки, испустил дух. В тот же день, а именно 22 марта (то есть двумя с половиной месяцами позже в сравнении с нашим графиком), оборвался дневник, в котором фиксировались события этого необыкновенного путешествия. Именно в тот день тьма сгустилась настолько, что друзья различали друг друга только благодаря отражаемому водой свечению белой пелены, вздымавшейся перед ними… Что ж, команде «Халбрейн» не посчастливилось наблюдать ни одного из этих чудес: кругом простиралось спокойное море, а солнце, все так же перемещаясь по бесконечной спирали, неустанно освещало горизонт. Да и то сказать: как бы мы смогли снимать показания приборов, погрузись все вокруг в кромешную тьму?..